задохнись

мое дитя.

я ступаю по этому полу, и мои подошвы не чувствуют его мертвящего холода, ибо моя собственная кровь давно обратилась в лед карпатских вершин.

но я слышу дрожь этой железной повозки, что мчит сквозь лондонскую ночь на всех парах, изрыгая черный дым в равнодушные небеса.

станции более не звучат зычным басом начальника станции, объявляющего отправление до Йорка или Уитби.

поспеши же прочь от меня, пока к твоему порогу не явилась тысяча прокаженных нищих – моих теней с болот графства Дарэм.

они будут искать на загорелой коже твоей шеи пульс, дабы сосчитать, сколько гиней и соверенов осталось в твоем ридикюле.

на них ты тщишься купить себе чудеса у шарлатанов с Тоттенхэм-Корт-роуд.

но чудесам нет места в гроссбухах ростовщиков Сити.

ты влезешь в долги под тридцать процентов годовых, подпишет закладную на твое родовое имение безжалостный поверенный в черном сукне ради последнего билета в колонии.

и место твое будет непременно на жесткой деревянной скамье третьего класса – так удобнее прятать лицо от тех попутчиков, кто смотрит сверху вниз, прикрываясь номером «Таймс».

призрак под кроватью ныне научился вести бухгалтерию перьевой ручкой.
он считает скелеты в твоем шкафу, любовь моя.

я заглядывал туда нынешней ночью, скользя черной тенью вдоль стены.

соседка с лестничной клетки больше не здоровается с тобой; ее муж гниет в долговой тюрьме Флит, а сын их берет уроки французского бокса savate, чтобы однажды проломить голову таким, как они.

никакой, черт бы побрал этот железный век, романтики.

лишь черные судейские мантии стряпчих Высокого суда Вестминстера предвещают то, что ждет тебя на фабрике жизни, когда погаснет последний рожок газового света над Тауэром.

ты свернула не там, где следовало моему указующему персту.

это твоя стезя теперь – брести во тьме Ист-Энда без поводыря.

если ты была счастлива, то это было десять писем назад, запечатанных красным сургучом, в ту эпоху, когда мой замок еще отбрасывал тень на восходящее солнце.

но у Бога слишком много дел среди этих телеграфных столбов и бесконечных колониальных войн.

он перепутал наши роли.

в палате общин дают скучные прения о билле Ирландской церкви, бюджет за рекламный листок нового патентованного средства для мертвенно-бледного цвета лица важнее нашего вздоха.

«кто-то сверху, эй! – шепчу я в потолок этого тряского вагона второго класса, – дайте же мне сигнал, хотя бы одну вспышку молнии над Трансильванией, когда этим летом растают снега в Гринвичском парке?»

– рядом с вами свободно? – спрашивает чей-то писклявый голос, пахнущий джином и мокрой шерстью.

– да, – отвечаю я, не поворачивая головы, отчего мой профиль кажется высеченным из могильного камня, – но здесь очень холодный пол.

ибо все, чего касалась ты, обречено остыть, подобно очагу в покинутом доме.

ты – последний паровоз старой линии Большой Западной дороги.

твой пар иссяк, твои медные огни меркнут в густом тумане.

ты уходишь в темное депо забвения близ Камден-Тауна, и тяжелые чугунные ворота смыкаются за твоей спиной навсегда, издавая звук захлопнувшегося гроба.

правил мироздания миллион, но важно лишь одно, которое я нарушил в ту роковую полночь в старом аббатстве Карфакс: никаких цветов на крышку свинцового гроба, никаких слез, пятнающих каллиграфию моего письма гусиным пером, и никаких оваций толпы в Ковент-Гардене.

хорошо оставаться тебе.

какое славное, благословенное слово – оставаться.

оставайся жить.

оставайся дышать своим отравленным воздухом каминного дыма и угольной копоти.

со мной остается только вечность.
а она невыносимо холодна.

она лишена даже иллюзии теплого пола почтового дилижанса, везущего тебя, любовь меня, за предательство на эшафот навстречу утреннему туману.