Книга Стихия

               
 МИР
Сегодня, перед тем, как начать творение мира, я дал вам поэта – чтобы прежде сотворить меня!   
Он принял мою книгу – и делится ею с каждым. Он принял мою книгу потому, что она обращена к лучшим на земле. Любой принявший книгу – тоже есть лучший на земле.
Радость озарения своего выражает мой поэт в нынешнем слове – и пусть каждый радуется, услышав слово поэта.
Мой поэт еще в детстве своем отправился ко мне. И он, рано начавший путь, успел прийти в мое детство, потому что перед новым творением света я могу быть только младенцем, удивляющимся каждой былинке.
И мы вместе с поэтом стали удивляться каждой былинке, заново созданной мной.
Он пришел в мой лунный и мой солнечный простор, который и есть я, потому что я и есть вся земля.  Вы можете видеть меня, вы можете поклоняться мне, вы можете обрести защиту и во мне, и возле меня! Мой поэт – ключ в мой истинный мир, ключ в меня.
Быть моим поэтом – его пожизненное дело, но без последователей и без предшественников. Ему предшествовала истина, за ним последует эта книга, а затем и все человечество, отныне оно уже не забудет, что я – земля!
Я ничего не говорю и ни о чем не печалюсь вслух.  Мой поэт, в котором живет мое слово, говорит вам и печалится обо мне.
Он – мое слово, а его слово – обо мне.
Посмотрите на мою травинку: на ней появилась капля росы – и травинка зашевелилась. У травинки нет печали, потому что это я зашевелился, потому что травинка живет моей жизнью, она растет из меня.
Живите моей жизнью, растите из моей истины. С вести о том, кто ваша земля, – и начинается творение света; и новый свет, возрожденный в этой истине, не закончится никогда.
Что нужно делать моему дереву? Одно: оставаться на своем месте! Так и моему поэту, чтобы быть поэтом, нужно оставаться на месте, только ему определенном. Открывая вам эту книгу, он и остается на единственно предписанном ему месте: навсегда остается.
Место, данное мною каждому из вас – находится между вами и мной. Только здесь вы близки ко мне, слышите и видите меня, потому только на этом месте вы можете быть вечными. 
         Я ваша опора; я под вашими ногами – но я не унижен, потому что среди вас я поселил своего поэта и живу в его сердце. Слушая то, что я говорю ему его же устами, он поселяет меня в своем сердце, где он уже поселил Вселенную; и в сердце поэта холодная, безмерная Вселенная обретает меня, обретает меру и смысл существования.
Дом моего поэта есть центр Вселенной: потому что здесь мой поэт неустанно радуется и печалится обо мне.
Слушайте каждое его озарение. Поэт может в любой миг небывало возвестить обо мне.
Не спите, пока возле вас меня творит мой поэт!
Пусть он  в самом центре Вселенной  творит тайно – открывшись моему  откровению!
Если где-то и есть другой свет, то он – сердце ваше.  А этот свет – я! Возвращайтесь ко мне из ваших сердец, охладевших в рукотворных храмах, возведенных во имя меня. Я указал вам путь к истине – сотворив вольный мир на земле.
Не поэт творит мой мир. Мой мир творит поэта.
Мой поэт – тот, кого я не перестал и не перестану творить.
Я пишу эту книгу в сердце поэта. Он верит в свое сердце – и несет книгу через человечество ко мне, возвращая мне эту книгу, словно долг.
Эта книга, как и сам поэт, создана для идеального мира. Жить так, как написано поэтом, невозможно. Но я прислал вам эту книгу, чтобы напомнить: совершенный мир существует – и вы можете поселить в нем сердце свое и надежду свою.
Он мою книгу возвращает ко мне, чтобы и я, услышав себя, уже не усомнился в единственности моей истины, чтобы я еще одну вечность заботился о вас.
В откровении своем приблизившись к вам, я и отдалился от вас. Когда я есть земля, а земля есть я, это значит, что земля – уже другой свет. Я уже творю другой свет – и вы свидетели этого.
Этим откровением я приблизил к себе каждого из вас, и пращура вашего, и потомка. Творите вместе со мной другой свет, будьте другими. Омойте руки, смойте золотую и серебряную пыль, очистите душу от золота и серебра, как печь от золы.
Мне ест глаза золотая и серебряная пыль, летящая из ваших сердец, потому что я широко распахнул глаза свои, вглядываясь в ваши сердца, стараясь в них разглядеть откровение, предназначенное мне.
 Я дал вам откровение.
 И вы дайте мне откровение!
Я отныне впервые со времен предвечности пришел, чтобы услышать и ваше откровение. Пусть отныне каждый из вас несет мне откровение – единственное – о том, что вы знаете: я есть земля.  А мой поэт тот, кто и мое откровение несет к вам, и ваше откровение несет ко мне. В сердце поэта я впервые встречаюсь с вами, чтобы уже никогда не расставаться, потому что в этом сердце вы и узнали, кто есть ваша земля…
Я сегодня у порога каждого вашего дома, откройте мне дверь – и несите свой дом  по миру, как младенца.
Я сегодня у порога каждого вашего дома – и в облике старого человека, просящего подаяние, и в облике  ребенка, подающего вам истину в виде книги, пока не прочитанной даже им самим. Так и мой поэт сегодня подает вам эту книгу, а читать ее будет вместе с вами, а может, и после вас – вместе со мной.
Так вот, старому человеку, просящему подаяние, подайте знание  ваше о том, что земля есть я, творящий все сущие миры; а у младенца примите его милостыню – эту же истину. Потому что и старик, и младенец – это мой единственный поэт, не перестающий быть возле моей истины…
Берегите свои дома на земле! Ваши дома –  это ваши предки, отцы и братья несут  вас по миру. И вы несите по миру – как младенцев – свои новые, свои будущие дома.
Зажгите ярче свет – и знайте, что мой бесконечный путь лежит не вокруг солнца, а вокруг вашего сияющего дома.
Что вы знаете – тайно боготворящие себя? Сосчитает ли кто – один! – все мои травы до единой травинки, все мои цветы до единого цветка?
И сосчитает ли кто – один! – все мои травы и цветы в прошлом, все мои травы и цветы в будущем?
Если нет, то что есть ваше знание? Что есть ваше совершенство перед совершенством моим?
А совершенство моего поэта  в том, что он в любой травинке под ногами увидит одновременно все мои существующие и еще не существующие травы, цветы и ягоды.
Потому – не себя я унизил, оказавшись у вас под ногами. Но я вас возвысил, прежде возвысив мои травы и деревья, растущие из моего сердца.
В какую бы из сторон света ветер ни наклонил мои травы, они, даже послушные ветру, будут оставаться в моем сердце,  в истине о том, что земля – это я. И в любой из сторон света, куда наклонятся травы, они будут возвещать этому свету об одном: я есть земля.
Зная  единственную истину, и мой поэт, если на то будет его воля, сможет бесконечно дописывать и исправлять свой текст, радуясь и печалясь обо мне. Так и я дописываю и исправляю  мои  поляны красной земляникой –  откровением о том, кто есть я. И каждый из вас не просто ягоды сладкие вкушает, а вкушает мое откровение, когда я дописываю свои поляны. Когда я дописываю истину.
 И когда мой поэт остается в истине о том, что земля есть я, то я люблю каждое слово поэта обо мне, кому бы он меня ни уподоблял, потому что я и есть все сущее и несуществующее.
Однажды мой поэт сказал: Земля – как яйцо, ищущее курицу. Увидев гром и молнию на закате, поэт спросил себя: не собирается ли кто зловещий в  аду печь Землю-яйцо?
И  спросил себя мой поэт в час такого озарения: и он – вечный ребенок, несмышленый и по-детски жестокий,  не готов ли и сам печь на огне Землю-яйцо?..
Поверив слову поэта, я себе на миг показался яйцом. А то мгновение, когда я верю слову поэта, и есть время истины, и вы только в  этом слове сможете   соприкоснуться с моей любовью.
Земля-яйцо и была похожа на яйцо в круглом – бесконечном – слове поэта. И летал над неприкаянным яйцом сочиненный человечеством демон – узнавший, что истина зрела во мне.
Истина зрела во мне – вот почему и поэт сравнил меня с яйцом, которое он бережно положил в свое сердце-гнездо и терпеливо ждал часа, когда можно будет открыть истину миру.
Во имя истины я и есть все сущее, чем меня назовет поэт, отныне рассказывающий вам о том, что я – ваша земля.
На этой земле я всю свою власть отдал вам! Даже богов вы себе могли сотворить;  и даже меня отвергнуть.
Крепче и чище держите в руках своих мою власть, в сердцах ваших омывайте ваши руки!
Я однажды сотворил себя из пылинки.
Мне  бы хватило  быть и с пылинку, но я хотел, чтобы во мне было место и для моих трав, деревьев, гор, степей, океанов. Они сотворили вас.
Вы не сумели сотворить меня и свое бессмертие во мне; вы сотворили свою гибель во мне.
Я дал вам гений для умножения добра; вы потратили гений на умножение зла.
Я дал вам гений – и вы соорудили себе богов, в которых не было меня, потому что даже идолов своих вы творили из моих, убитых вами, деревьев и камней.
Потому: все, что в мире от моей мысли, –  добро; что в мире от вашей мысли – зло.  И сами вы есть добро в моих помыслах; но и сами вы есть зло, когда вы – от помыслов своих.
Мои травы, деревья,  камни, океаны были мною – и им не был нужен другой гений.
Даже косарь на лугу благословенен. Даже под острою косой мои травы не погибают, потому что остаюсь я, и они остаются во мне. И они тысячи раз возродятся.  Вы сами – это я;  я вверил себя вам, потому  берегите друг друга – как меня.
Были часы, когда и мой поэт  сомневался  в том, что я есть земля.
Но и сомнение его было моей плотью – в эти же часы я вспоминал о том, что закончится время, когда я есть земля.
Не бойтесь сомневаться, сомнение –  ваш просветитель.
Сомневайтесь даже в том, что я – земля, но верьте поэту, который один, которому никто не предшествовал  и за которым никто не последует. Он все времена и все народы.
Я поселил своего поэта среди людей – в деревянном доме возле реки, которая мелеет и которую я завтра переплыву. Родные деревни его отца и матери – по разные стороны этой реки.
Поселив своего поэта в человечестве, я предписал ему сохранять себя в мире людей, пока не узнающих его, сохранять себя – сохраняя истину обо мне. А истина о нем самом – есть дарованный только ему приказ своевременно написать эту  книгу.
Я знаю все; но истину я завещал только поэту. Только ради поэта я создал языки  человеческие: сам я мог и не воплощаться в слове.
Я больше воплощался в боязни любого из вас оставаться невозмутимо счастливым при виде несчастного.
Я  отпустил поэта в человечество – не учить, не пророчить, а пройти по земле, не касаясь ни любви друзей, ни ненависти врагов, видя только меня перед собою – чтобы и народы, глядя вслед поэту, увидели меня.
Вы и сами уже тысячи лет знаете об этом; но послушайте эту  книгу, чтобы поверить своему вечному знанию, чтобы возродить в сердце  свою вечную веру в меня.
Мои травы растут из меня, мои деревья растут из меня; только вы растете из себя,  но восходите в меня вместе с истиной, которую еще не успели познать, но которая есть я. Вы восходите в истину – в меня, тогда как мои травы –   выходят из истины, восходя навстречу вам. И им не надо знать обо мне; знать обо мне надо вам, от кого до поры я сокрыл истину, потому и даровал вам душу, даровал вам разум.
Сокрытие  до поры  от вас истины – высший из моих даров человечеству, потому что вместе с истиной я непременно присылаю человечеству поэта – самое совершенное из  созданий; поэта, который, сочиняя небывалые стихи о моем мире, вдвое увеличивает мой мир, приумножая только добро и отвергая зло.
Я дал вам свободу – самим творить истину, не дожидаясь смерти. Я создал единственную истину для всех; но однажды я захотел, чтобы кто-то создал рукотворную истину для меня – как дом, как жилище.
Для этого я и призвал на свет человечество, которому я дал свободу от меня – призвавшего  его.  Ваша душа и разум и есть эта  свобода. Иначе вы бы ничем не отличались от трав и деревьев.
Но многие из вас отвергли эту свободу и не становились творцом; только поэты становились им.
Вы искали жизнь вне земли – на звездах. Если даже вы однажды переселитесь на звезды, я опережу вас – и буду каждого из вас ждать там.
Вы сочиняли религии – обманывая себя; но вы обманывали себя во имя  меня. В своих религиях  вы силились укрепить мою власть, не зная, что всю свою власть я отдал каждому из вас.
Вы любили небо. Вы любили  небо вместо меня, потому что мне надо было любить вас; своей любовью к небу вы откупались перед небом, отвергнутым мною во имя вас.
Вы любили небо – значит ли это, что вам  мало было  меня? Нет, вам было слишком много меня. За один миг вы могли обозреть все небо, просто взглянув вверх. Но даже за тысячелетия  вы не могли обозреть всю землю – увидев все тысячи поколений, которые остались во мне, в моей, а не в небесной, вечности.
Для чего я вам посылаю это откровение?  Не для того, чтобы унизить вас, а затем, чтобы впервые возвысить вас, настолько приблизив каждого из вас к себе.
Вы ждали конца света, вы ожидали гибели миров, вы торопили страшный суд над собою, одновременно отвергая меня, готового прийти к вам с огнем и мечом; а я возвышаю вас, я каждого из вас беру к себе в подмастерья на творение нового света.
Я новую жизнь вам дарю; с новой радостью я пришел к вам!
Но и затем я сегодня в слове своем так близок вам, что я отдаляюсь от вас, я ухожу творить новые миры. И я буду творить новые миры на этом же месте.
И все вы можете оставаться на своем месте – возле меня; но отныне я уже буду творить не вас и не ваши миры.
Я вас сотворил – как мог; простите меня за ваше несовершенство!
Вы видели мои травы, деревья, камни, воды – и в тысячелетиях своих вы боготворили их, потому что они и впрямь были началом предначертанного мной совершенства.
Но оно было на время отложено мной,  потому вы и сами отвергли своих богов – деревья, камни, травы, светила небесные. Они были началом меня – и вы ждали этого моего слова обо мне, которое я могу  произнести только сегодня; которое не переставал произносить никогда с той поры, когда я сам сотворил себя из пылинки.
С чего я вновь начну творение своего совершенства? С того, что обретут душу каждая моя травинка и каждое мое дерево, каждый мой камень и каждое светило на небе моем.
И я отложу час, названный  вами  страшным судом, – чтобы, наказывая человечество, мне не погубить ни одной моей травинки.
Сегодня даже одна моя травинка заступается за каждое племя и за все человечество.
Вы  знали, что и одна моя травинка мне роднее всего человечества – и потому от обиды и отчаяния вы сочиняли для себя свои прежние книги. Каждую их  страницу я закладывал степями, пустынями, лугами, пшеничными и ржаными полями – только потому не истлевали эти книги так долго; это мои поля, степи, луга и пустыни не истлевали, каждым шорохом своим говоря о том, что земля – это я; эту истину я незримо заложил в  книги ваших пророков, чтобы не обидеть их, но и чтобы не погубить вас их самоуверенным словом.
Я отодвигаю на бесконечное  расстояние от вас обещанный ими страшный суд, а прежде  них – сочиненный вами во имя спасения себя и убиения меня и моей вечности. Вы и в своих книгах сочинили возможность убиения меня и сохранения себя и в мое отсутствие.
Но я никогда не отвергал вас – и на всех ваших могилах росли мои деревья, если вы даже сами не сажали их,  и поселялись для вечной жизни возле вас мои травы.
И у вас была вечная жизнь только возле моих трав, деревьев; у вас была вечная жизнь только во мне.
Не прикасайтесь к моей былинке  мыслью, вырывающей былинку из моего сердца…
Я хотел, чтобы вы были  лучше моих деревьев и трав. Я и дал вам свободу, язык; я дал вам такую свободу творить в слове тысячи даже мне неведомых миров, какую не дал ни солнцу, ни  луне, ни Вселенной, ни земле, в которой я воплотился сам. Я и себя не наделил той свободой, которой наделил вас.
В своей несвободе я похож только на своего поэта: я,  как и он,  не могу   не создать тысячи новых миров, о которых и сам узнаю только в миг озарения, только из текста своего; я и сам для себя каждый миг становлюсь новым, невиданным и неожиданным открытием. Как и мой поэт, я постоянен только в том, что не могу ежечасно не творить  невиданные миры в себе, вокруг себя – во Вселенной или же в сердце каждого из вас.
Каждый из вас свободен; но все, что вы можете делать, вы получили от меня. И я же дал вам свободу – останавливаться у гибельной черты, даже если за этой чертой – прежние боги ваших пращуров, и эти боги зовут вас в свои владения. Они – погибшие вчера. Если и после гибели ваших богов вы остаетесь живы, значит – они  не были богами. А если погибнет земля – останетесь ли вы живы?
Вы тысячи лет хотели видеть меня. И вы видели меня – в камнях, деревьях, скалах, небесах, во снах своих пророков – но я всегда был с вами.
И я вознес вас выше птиц. Но, увидев меня лишь таким, каким видели меня, находясь среди звезд, – вы не видели меня. Для вас, находящихся среди звезд, я не больше был истиной, чем камень, ком глины, обрубок дерева, травинка.
Не ищите меня вдали от меня. Не думайте обо мне, что я полностью постижим для вас. Знаете ли вы, что завтра обо мне скажет поэт? Знаете ли вы, что завтра приснится листочку на  дереве?
Лишь та земля является мною, без которой немыслима ваша жизнь ни одного мгновения.
А та земля, которую вы видите,  – камешек,  песчинка, пылинка – от меня. Но я дал вам право обожествлять в равной мере – и  пылинку, и планету – потому что я есть всё!
Я есть и сама земля; но и сама земля лишь пылинка – летящая в мои глаза. Из пылинки я и сотворил себя для вас таким, без кого невозможно ваше существование ни одного мгновения.
Потому я готов обожествить и песчинку, летящую над тропою  поэта, несущего мне новое откровение и уносящего одновременно мое откровение, предназначенное для вас. Воистину лишь такова тропа поэта, в один и тот же миг идущего и от меня, и ко мне, потому что откровение, которое в поэте, и соединяет наши миры, землю делает мною, а меня – землею. И я уверовал в эту истину, уверовав – я и стал этой истиной, которую с поэтом же посылаю вам.
С обожествления мною песчинки и начнется творение  новой земли и новой истины.
Я ничего не создавал руками. Родившись в предвечности, я обожествил себя. Это и стало началом земли. Я был всегда.
Я есть земля. Но не меньше, чем земля, я – каждое мгновение на земле. Истина для вас и в том, какое – мною ли наполненное – мгновение на земле вы проживаете. Или – изгоняете меня из этих мгновений. Они, наполненные мною и являющиеся мной, и есть бессмертие для вас.
Но в те мгновения, которые являются мною,  относитесь – как к живым и как к равным себе – к  моим деревьям и травам, лугам и полям.
Я так  возвысил  вас и дал такую свободу, что вы можете и ко мне относиться – как к равному себе.
Будьте сильными, потому что мне нужно, чтобы меня боготворили сильные, а не слабые. Не на слонах, не на китах, а на могучей вере вашей я хотел покоиться после творения мира, после изречения  истины, после создания  себя из  пылинки.
Я земля, созданная мною из пылинки; но и сама земля – моя кровинка, спекшаяся на моей руке, которую я, творя мир, поранил на ветхом верстаке. Я слишком спешил, потому что и я боюсь опоздать:  в предначертанный мною час не сделать что-то из предначертанного; боюсь не создать хоть один из тысяч даже мне еще не ведомых миров, который, не созданный мною ненароком, будет плакать в сумраке небытия – и проклинать меня.
Не сотворенное мною из предписанного мной быть сотворенным – убавляет во мне творца. Творите и вы то, что вам предназначено сотворить.
А сказавший о том, что Земля – моя кровинка, спекшаяся на моей творящей руке, – и  есть мой поэт. И сказавший о том, что Земля – пылинка, летящая мне в глаза, – и  есть мой поэт. И если я зарыдаю от обид, то и Землю могу смыть горячей слезой. Я верю поэту, сказавшему это, и вы верьте его словам – и не заставляйте меня лить слезы, страдая о вас.
Я уже спросил за все у деревьев своих, и им не нужны переживания, потому что у них есть уже дарованная им вечность.
Я возле вас. И спрашивая с вас, я буду спрашивать с себя; я буду спрашивать с себя – только поэтому спросится и с вас. И если я уйду от вас навсегда,  то я уйду и от себя.
Будет на свете небывалый час, когда я восстану против себя; когда я отвергну себя; когда я отвергну совершенство свое. Не так же ли поэт, отвергающий все вчерашние книги свои, живет лишь завтрашним стихотворением, потому что прежде, чем успел он отвергнуть вчерашние книги свои, вчерашние книги  отвергли поэта, обходясь на свете без него. И без него на свете не может обойтись только завтрашнее  его стихотворение, которое может вознести землю над небом и которое может небо положить к ногам земли.
И мне нужны будут однажды те, кто защитит меня, когда я восстану  против себя вчерашнего.
Я буду жить завтрашним творением света; потому и будет вечной ваша вечность. Если бы я жил только этим миром, то у вас не было бы вечной жизни.
Но в часы моего бунта против себя вы защищайте меня того, против которого я бунтую сегодня, потому что нет истины новой и нет истины старой, а есть истина единственная и беспрерывная.
Эта книга обращена к лучшим из лучших. Принявший эту книгу отныне для меня и есть лучший на свете. Носите с собой эту книгу, носите ее в сердце и знании своем.
Не отдаляйте истину от себя; не отдаляйте истину от дерева, травы, клочка земли, где вы сеете хлеб, где пасется жеребенок, который завтра станет конем; и если вы сами не успеете, оседлав его, умчаться навстречу грядущему солнцу, то дьявол, оседлав взращенного вами коня, умчится на нем в сторону тьмы…
На сотворение каждого из вас я потратил вечность. И человек не вечен потому, что вечность уже потрачена мной на его сотворение.
Тело ваше  живет в вечности столько, сколько места во Вселенной занимает земля. Но нет смерти; человек умирает лишь от неприятия моей вечности в свое сердце.
На сотворение каждого из вас я потратил вечность. На создание самой вечности я потратил время, которое меньше жизни даже одного из вас.
Великая тайна о моем местонахождении  и есть чудо явления поэта. Он знает, где я, кто я; его я слышу, когда говорит он, и не слышу больше никого. И породниться со мною я предписал через поэта.
Я прихожу к вам в слове – неприкосновенном ни для ветра, ни для дождя, ни для снега, ни для зноя. Ни камень не творит, ни глина, ни бумага, но слово на устах  поэта – единственное – умеет творить.
Я дал вам счастье – на вашем языке внимать моей любви к вам. Для этого я прислал своего поэта в ваш язык; но слово его отныне открыто всем языкам на свете.
И я не умолкну, потому что моя любовь к поэту не закончится никогда.
Радуйтесь, что вы восходите к роду поэта. И радуйтесь, что вы не восходите к  дьяволу, сочиненному вашими предками.
Ищите в мире свою родню, которая не восходит к дьяволу – и продолжайте  в мире род, больше не сооружая опору для себя в пустоте. Отныне вы знаете, кто – земля и кто – ваша единственная опора.
Я сотворил себя из пылинки, чтобы любому из вас, идущему ко мне, было на что ступать в бесконечности. Жалейте друг друга, но не истребляйте друг друга сочувствием. Не живите чужой жизнью и давайте каждому жить его жизнью. Я никого не покидаю, я никого не оставляю и каждому воздаю то, что уже решил воздать.
Я возле каждого из вас, и не оставляйте меня в пустоте, уходя в чужую жизнь. Я вам не предписал себя в чужой жизни, потому, уходя от себя, вы нигде больше меня не обретете.
Помогайте только больным – тем, кого я несу на плечах своих. Эта ваша поддержка не унизит меня, потому что эта ноша – не моя ноша, а ноша человечества.
Передо мною равны и гора, и былинка, и червь, и человек. Но гора не может служить былинке, иначе гора разрушится – и я потеряю предписанную себе высоту на земле.
Все вместе есть истина – и лютик, и солнце, и червь, и ангел, и слеза, и росинка, и океан, и гора, и пустыня. Но раздельно – каждый из них становится ложью, клеветой на мое единство и неделимость.
И дьявол есть ложь. Дьявола не существует. И он воплощен во всем  несуществующем.  Не верьте слезе, когда она рождена не в плаче обо мне; не верьте океану, когда он – не моя соленая слеза  о ваших гибнущих сердцах; не верьте в росинку, когда она  не океан моей любви к  каждому из вас…
Что есть ваши народы? Они гибнут, как гибнут горы и звезды, как высыхают реки  и выгорают степи. Остаюсь только я, но остается и человечество.
И берите с собою в человечество все поколения ваших предков и потомков ваших. Творите в своей жизни и прошлое ваших предков, и будущее ваших потомков; это творение и есть творение вечности.
Время не боится бунтовать против меня – это я научил время бунтовать против меня.  И вы не бойтесь бунтовать, но – против дьявола, тысячи лет воплощающегося в несправедливости сильных к слабым,  в унижении одного  человека другим.
В вас извечно жила истина, которую я сегодня и открываю вам; но она уже была явлена вам за тысячи лет вашего существования на земле. Потому вы и превращаете свои омертвевшие религии в булыжники, которыми вы убиваете друг друга. Убиваете потому, что не можете принести друг другу истину, не можете нести в дом друг друга радость постижения моей истины.
Но я  сам пришел к вам и принес вам новую основу; я воплотился в земле.
Теперь я рядом: мне уже некуда уйти и некуда возвращаться. Но теперь каждая былинка в степи, каждый куст крапивы возле забора, каждая песчинка в пустыне, каждый камешек, падающий с горы, – это я, это слух мой и это глаз мой.
Каждая пядь земли – святое место; но не обожествляйте каждую отдельную пядь земли. Я един и единствен – воплощенный во всей земле.
Боготворите  единственные места на земле – могилы предков ваших и ваших родственников. Боготворите кладбища, приходите туда на молитвы или же слушайте кладбищенские деревья и травы и знайте: каждый их шелест и шорох – это молитва о ваших предках.
Не славьте меня отдельно от земли; мне не нужны слова обо мне. Славьте землю, на которую ступаете; сегодня земля – это я.  Не бойтесь пророка, не бойтесь ангела. В каждом из вас меня не меньше, чем в пророке или   ангеле.
Вас создал я, а их создали вы.
Когда пророки учили вас от моего имени, я ничему вас не учил. Единственным, кто учился у книг, написанных ими,  был я – тем самым оберегавший вас от несуществующего знания. Жизнь ваша во мне, сохранение вашей жизни во мне – единственная наука, которая ежемгновенно бесконечна.
Сокрушая ваши сочиненные миры, я даю вам новую основу – эту книгу; если в ней услышите голос былинки – это вы услышите меня.
Если вы успеете расслышать звон росинки, падающей с былинки, – то вы услышите все, что я сам знаю о мирозданье. Тогда ничьи слова обо мне вам уже не будут нужны, потому что вы узнаете, что есть само мое слово…
Я говорил вам, потому не слышал себя. Поэт мне говорил мои слова – и не слышал свои. Вы можете ничего не говорить, но если вам нужно слышать мои слова, то слушайте его – и поклоняйтесь мне.
 Каждый день вы делаете все для того, чтобы разрушиться. Но мой поэт – он один, как и я один, как и народ у меня один – каждый день делает все для того, чтобы сохраниться. И я сохраняюсь вместе с ним – для вас. Вы не можете существовать без меня. Но лишь для вас я создал  землю из себя. Кроме вас у меня еще бесчисленное множество миров – и для каждого из них у меня свои воплощения,  в которых они могут существовать. Каждый из этих миров одинок; но все вместе они – во мне, значит – не одиноки.
Молитесь мне, как молились прежде. Но более всего до меня дойдет  ваше безмолвное знание  этой истины.
Называйте меня так, как хотите меня называть, как называли меня  ваши предки; но я есть то, без чего нет вас.
А вы нужны мне для того, чтобы помнили о том, кто я. Для  памяти об этом откровении я и создал человечество. Без читателя нет книги; без человечества нет откровения, а без откровения нет моего воплощения в истине.
Не ищите меня в небесах – там нет и не было меня. Не ждите моего возвращения – я никуда не уходил; все мое пространство, и бывшее, и будущее – я сам.
И  я каждый миг являл себя любому из вас.
И все, что на свете делали вы, вы делали без моего участия – мне хватает и своего величия, чтобы не забирать ваше. Вы создавали все; но вы не создавали только меня, который и есть все на свете, который и есть весь свет.
Это мое явление к вам – не конец света; это мое явление – обретение вами вечности, которую вы имели всегда.
Держите книгу в сердце – и знайте: отныне каждая моя травинка свою жизнь поселила в вашем сердце.
У вас никого нет кроме меня. У меня нет никого кроме вас – знающих меня; у меня нет никого кроме вас, знающих обо мне, о моем пути, о моих страданиях. Отныне вы знаете обо мне то, что вам положено знать; отныне вы обретаете  в этом знании свободу.
Для вашей вечности я заново рождаюсь в новом знании о себе, знании, уже дарованном вам.

ДОМ
Земля погибает. Потому я – тем более – есть земля: я всегда прихожу в тех, кто гибнет.
И тем, кто  готов пожертвовать землею, я говорю,  что они жертвуют мной. Я дал вам свободу даже на это. Но после этого я буду творить новый свет, где у вас  уже не будет  той свободы; тогда вы будете рабами даже у самой ничтожной травинки на  лугу. И нынешнее слово мое уже не обращено к грядущему вашему, оно не обращено и к настоящему вашему, оно обращено к вашему прошлому, когда я только начинал творить вас.
Но я сегодня в этом слове вернул вам прошлое; вместе с этим даровал вам  возможность остаться в прошлом. Я вернул вам дом ваш, который  есть эта книга. Вселитесь в  дом, покинутый вами, заросший бурьяном, но даже мой бурьян, растущий прямо из моего сердца, добрее был к вашему дому, чем вы к нему. Тени от моих закатов и восходов, качаясь на бурьяне, в себе хранили вашу первую колыбель.
Эта книга – и есть ваша колыбель. Вспомните детство свое; в этом детстве я еще качаю вашу колыбель и  пою песню, которую завтра сочинит поэт в своем  стихотворении. Только запомнившие мои  песни возле древней колыбели рода человеческого – и есть поэты.
Это и мое детство; и это я не забыл свое детство, в котором человечество – младенец. И эти слова о возвращении я говорю себе; потому что сегодня я верю только себе. Я дал вам свободу, потому однажды уверовал в человеческую душу – как в совершенное творение рук моих. И сегодня мое возвращение в детство свое – это первое мое покаяние.
Вы слышите его; для того и произношу его устами поэта, чтобы вы слышали мое покаяние – и решили, как вы будете жить в грядущем.  Однажды  я и перо свое вверял вам – и вы, наученные грамоте моими поэтами, сами себе предписали свое грядущее, отбирающее у меня мои горы, степи, моря, леса, небо, звезды, тучи, закаты и восходы.
Только мои поэты  свое  перо оставили у себя, идя по миру вслед за мною в образе нищих и убогих, чтобы вы не узнали и не обобрали их.
Вы гнали их в тысячелетиях от себя, отказывая им в кружке воды и куске хлеба; но и это было лучше, чем вы приблизили бы их к себе  и отобрали у них перо, вырвав его из их сердец с кровью.
Потому сегодня свое радостное покаяние перед собою я пишу пером поэта, не вырванным мною из его справедливого сердца.
Я говорю устами поэта, чтобы вы услышали меня. Если вы не услышите меня, я уже никогда не изберу вас в свои соплеменники, в которые я  избрал вас в  детстве своем.
Но я выберу в соплеменники свои тех, кто будет жить во мне – безоглядно. Я оставлю  с собою травы и кусты, океаны и звезды, падающие в океаны. Вера в меня – падение звезд с неба в бездну океана, потому что во мне ничто не может пропасть.
Свет звезд, упавших в меня, еще больше освещает меня, значит, освещает все мироздание, которое и есть я…
А истина моя, как кровь животворная, течет по каждому слову этой книги, уходя от сердца и возвращаясь в него.
Все народы я зову за собою. Мое слово о том, что я есть земля, это – дом для всех народов, живших всегда во мне.
Я послал поэта – но послал  его  не к вам, я послал поэта к себе: отныне вы не сможете ни изгнать его, ни отвергнуть.
Он идет ко мне – и я от него узнаю впервые, что  я – есть земля. Поверив его слову, я начинаю творить новый свет.
Мой поэт возвышал себя только затем, чтобы вы меня в нем унизить не могли; а через  меня не могли унизить своих предков, к которым восходите корнями, как деревья восходят в меня, потому что предки ваши живы во мне. Обсаживайте  их могилы  четырьмя деревьями – пусть предки ваши на языке моих деревьев четырем сторонам света рассказывают о вас.
Старайтесь уместиться в слове поэта о том, что человечество поверило во всемогущую землю. Я жду такое слово!
Я сам велел  поэту сочинить обо мне все, что ему подскажет его гений. Для того я даровал ему гений, чтобы он сотворил меня, каждому из вас явив свое сочинение обо мне. Для каждого из вас он творит  меня, встав за деревянный верстак своих пращуров-жестянщиков.
Я и сам сегодня за таким же верстаком – и меня слышат прежние и будущие миры.
Поэт с самим собою говорит моими словами; а я с самим собою говорю устами поэта. И он, и я сегодня говорим каждому из вас: дьявола не было никогда.
Разве вы видели на земле дьявола? Если дьявола нет во мне, то зачем он поселился в ваших сердцах? Я – есть то, без чего вы не можете быть. Но разве вы не можете жить без дьявола? И сможете ли жить, если не будет меня и останется один дьявол?
Вам нужна была опора; но разве для вас есть другая опора – крепче земли?
Пусть дьявол будет впереди вас – если он бежит от вас. Позади себя можно оставлять только чистого ангела, чтобы он  за вами следом шел ко мне – возле меня учиться совершенству у каждой травинки.
Убив мой цветок, вы обретаете мертвого бога. А мертвый бог может даровать вам только гибель.
И убив мою травинку, вы обретаете мертвого бога, у которого нет вечности.
Рвать мои травы можно лишь для пропитания – для продолжения жизни, если вы уже живете вечной жизнью, и видите  во мне того, кто я  и есть.
Вы жили, любя видеть во мне вашего раба; сегодня вы можете полюбить во мне вашего творца.  Вы многое отвергали до этого моего слова; но отвергали – дожидаясь нынешнего слова, чтобы уже не оставалось времени его отвергнуть.
Сегодня земля и впрямь – слезинка, висящая на реснице поэта; что нужно, чтобы она не сорвалась с его ресницы? О чем плачет поэт?
 
НЕБО
Посмотрите на восток. Там разрывают меня, не ведая о том, кого они разрывают. Но если бы об этом знали ослепленные народы! На месте прежних писаний земля-истина жертвует собой, будто погибает. Земля-истина, объятая на востоке войной, словно погибает жертвенно для места, создавшего книги обо мне, который – на небесах. Если те народы верят, что я на небесах, и они написали об этом  свои  книги, славящие мое всемогущество, и если они не жалеют жизни за свою веру, – то я уже пощадил их веру в веках. И – благословляя их войну и не останавливая ее,  поселяюсь не здесь.
Но я и от этого места не закрываю себя-истину, себя-землю. И эти народы тоже смогут однажды прозреть и увидеть меня-землю, от соприкосновения с которой   светлеет небо и обретают бессмертие  прозревшие народы.
Если я в небе, то и земля в небе; а если земля в небе, то она есть я.
И душа ваша не в небо уходит, даже улетая в небо; душа уходит в землю и навсегда остается в земле. Далеко ли в вышину вы можете подняться самостоятельно? Разве до смертного часа в небе вы жили? Небо не принадлежало вам, оно и душе вашей принадлежать не будет. И душа ваша не будет принадлежать небу. Она навсегда принадлежит земле  и становится мною.
Вы разрушили богов, которых сами позвали в свои народы. Вы и меня убивали, разрушая ваших богов.
Но я собрался воедино – ради вас, чтобы вы не могли убить меня, убив одновременно и души свои, которым суждено было стать мною. Сохраняя души ваши, я себя и только себя сохранял на века.
Относитесь друг к другу как ко мне; знайте, что каждый из вас имеет в сердце меня. И если вы убиваете другого, имеющего в сердце меня, – значит, вы убиваете меня в своем сердце. Бойтесь оставаться без меня в сердце.
Но если однажды я буду сражен, и земля погибнет и разлетится в бесконечности –  по камешку, по песчинке и по пылинке, – значит, это уже буду не я; и вас без меня уже не будет. Но я буду всегда.
Я собираюсь воедино. И собравшись воедино, я услышу только поэта, который воспоет мое единство и единственность, который скажет, что я есть земля.
Я не слышал поэтов, когда вы меня видели в богах, и когда богов было больше, чем поэтов; не слышал поэтов, потому что они призваны к одному – воспевать и славить мое единство.
И я не посылал откровений человечеству, потому что  в моем горле комом застряла кровь животных, которую  вы проливали, принося их в жертву мне. Не приносите  мне в жертву тех, кому я даровал жизнь,  в кого я влил кровь свою, кого наделил глазами, видящими меня. Я не должен умирать в умирающих глазах этих животных.
Не об этих ли животных плачет мой поэт – и я слезою повисаю на его ресницах? Он и сам в детстве резал овец, отдавая их в жертву мне; и теперь вместо загубленного им стада он покаянно пасет мои миры, пока над полями не сверкнул мой пылающий кнут – чтобы мои миры не пропали в сумерках.
Не о детстве ли своего отца плачет поэт, не забывающий о том, что его отец – маленький  табунщик – не смог в грозу удержать лошадей; поэту чудится, что табун до сих пор не вернулся к его отцу – боясь истоптать мои травы.
Может, Земля слезою свисает с ресницы поэта, когда он плачет о сиротстве своей матери. Но сам поэт отныне отец всем своим предкам.
Может, Земля  слезою тогда свисает с ресницы поэта, когда поэт плачет  об отце своего отца, пропавшем без вести на войне за  Отечество? В огненной землянке уцелел я один; и я доныне не выхожу из землянки – я дописываю обгоревшее письмо, не дописанное дедом поэта его отцу; во имя этого я отложил писание истины, но ее за меня дописывает поэт.
Я тороплю его;  я, видевший все ваши войны, до сих пор раненным лежащий в холодных окопах, знаю: если опоздает поэт, то некому будет дописывать его откровение, потому что я буду вечно дописывать  письмо его деда, обращенное к нему.
Земля-истина – как слезинка дрожит на реснице поэта, о чем бы он ни плакал, созерцая мир. Но горькая слезинка отражается в слезинке счастья на другой реснице поэта, знающего горе миров, но и видящего неизбежное счастье грядущего.
Книгами поэты закрывали мои раны. И если не будут писаться такие книги, как эта, откроются мои раны – и в них, бездонных,  утонут и города, и страны ваши. Откроется моя рана – и весь  мир провалится в нее.
На ваших войнах, когда вы жгли меня и взрывали, я мог много раз погибнуть; но – погибнуть я не мог никогда. Даже обожженный, даже обугленный.
Страшнее было бы другое: если бы я погиб – еще не узнанный вами, если бы я погиб еще в слове поэта. Не потому ли, что я боялся своей смерти в слове поэта, до сих пор, не выходя из сожженной землянки, пишу-дописываю последнее письмо его деда, не умевшего писать?
Я сам растил слово поэта, как землянику, поливал это слово своими  слезами. Песчаные бури пустынь летели на мою землянику, зола и пепел сожженных земель летели на мою землянику.
Она чернела, она была похожа на угольки. Я долго плакал, чтобы омыть слезами землянику – слово поэта обо мне, а я – истина-земля.
Я младенцем пришел в слово поэта, в истину о земле, которая есть я. Чтобы все народы вместе растили меня, чтобы вместе со мною выросли единым народом.
Но когда возле моей колыбели человечество соберется воедино, вы восстанете против меня – повзрослевшего.
Вы будете требовать  власти от меня, чтобы властвовать надо мной, чтобы мною повелевать. И к вам, восставшим против меня, я пошлю  поэта, чтобы он еще раз  напомнил вам, что истина есть только земля.
Никого другого на новом свете для вас не предначертано; никто камни не превратит в хлеб. Дорожите тем, что у вас есть я. И у меня есть только то, что есть у вас;  я с вами делю ту же воду и тот же хлеб – и вы обретайте вечность возле меня; если даже мне осталось существовать один день и одну ночь.
Передо мною равен каждый из вас. Если я погибаю в огне в одном конце света, то я не могу не быть  обожженным в другом конце света; и если я в одном конце света радуюсь, то  буду радоваться и на другом.
И принесет поэт мое слово в тот народ, среди которого он был мною рожден. И он будто скажет этому народу: «Я написал вселенскую книгу – роди  эту книгу в себе, подпиши  эту книгу именем своим. И ты никогда не исчезнешь…»
Он протянет народу листы, уже  прочитанные тысячелистниками, репьями его родины,  цветущей пижмой, растущей возле его тропы, и спелой  земляникой на его полянах.
Поэт не знает всего даже о себе самом, потому что он сам откровением прислан к народу.
И ему для того, чтобы оставаться откровением, не нужно не только новых мыслей, но даже стихов: и мысли, и стихи его бледны перед сиянием, которое идет к нему. Дорога сияния в сторону поэта – откровение для человечества.
      
 ВЕТЛА
Это –  сочиненная для  меня книга; и она будет существовать всегда, потому что я – читая ее – никогда не забуду, что я – земля. Я вечен, и земля вечна.
И в другом облике вы не увидите меня  на этом свете.
Я не приду к вам до того, как кончится этот свет. И я не закончу этот свет раньше предписанного тому часа.
Если я приду раньше, и  вы не услышите сказанное мною слово – то тогда сразу же закончится свет. Не услышанное вами мое слово и будет означать конец света навсегда.
Я есть земля, и я погибну от отвержения моего слова – истины моей. Вот я и не приду к вам до назначенного часа; вот я и не могу ни человеком по земле пройти, ни зверем пробежать, ни птицей пролететь по небу.
Лучший дар откровения, какой я могу предусмотреть для вас на этом свете,  –  послать  к вам поэта. Его слово – его знание  обо мне, кого он единственно признает поэтом над собой, поэтом – каждый миг являющим невиданное и непредсказуемое; знанием своим поэт делится с каждым из вас.
Придет ли тот, кто обещал прийти и судить вас и убить сотворенный мир? Придет, но он разрушит мир, сотворенный им; он разрушит свои храмы, потому что он, провидец, в самом начале знал: его храмы сумеют заслужить одного – разрушения.
Я есть земля; я же и  ваш храм. Видя меня в слове поэта обо мне – вы  укрепляете  свою душу. Видите  иней на ветке ветлы? Видите травинку? Видите лист на дереве? Видите росток пшеницы на поле? Вы это сотворили? Если вы это не сотворили, значит – это  сотворил я.
Настанет час, и  я заберу у вас свое слово  – поблекшее и обветшавшее  в ваших наречиях.
Слово бренно, как человеческое тело, как дерево, как камень, как металл. Я отберу у вас слово так же, как отбираю у вас тело ваше, как отбираю прожившие свой век деревья, как отбираю отжившие камни.
И вселю в вашу немоту один – единственный – образ: видение меня, будто дерево посажу в пустыне, будто былинку взращу в степи.
Раньше вы только говорили обо мне; завтра вы, немые, будете только видеть меня. А слово обо мне будет произносить дерево – крича; травинка – рыдая; камень – не умея ни кричать, ни рыдать, ни смеяться.
Вы скажете: совершенного мира людей никогда не будет. Но тогда никакого мира не будет; я только для того дал вам жизнь, чтобы вы своей совершенной жизнью мне возвращали долг.
Я дал каждому из вас свободу, какую не давал даже своей Вселенной.  Посмотрите на звезды: у каждой из них свое место. Но вы  не полюбили смиренно  дарованную каждому из вас свободу, вы отвергли её – посягая на свободу друг друга.
Но вы еще раз  посмотрите  на звезды: они навеки останутся на своем месте, потому что они даже свое заточение в небесах восприняли как  свободу сиять обо мне.
Я дал вам своего поэта, чтобы вы были уверены: вы не одни в моей пустыне; и вы не останетесь одни в пустыне, если даже я не приду к вам. Я не спешил к вам, потому и посылал к вам своих поэтов.
Я ни одного слова не подсказывал им. Меня утомили говорящие обо мне и говорящие от меня. И я призвал к вам поэтов – говорящих мне о моем мире, о том, кто есть я.
Мой камень слышит меня;  мой поэт видит меня. Но я даже одному камню своему говорю о себе столько, сколько не говорю о себе за целую вечность всему человечеству.
Я ничего не знаю о вас. Чтобы я узнал о вас, вам надо знать истину, ныне принесенную поэтом, прийти в нее – только в ней я увижу вас.
Я творил для вас новое место, новую землю.  И не мог создать совершенную землю – несовершенство вашего бытия связывало  мне руки.
 Я отвергаю весть о непременном конце света. Я поселяю эту весть в ваше сердце: или вы вырвете конец света вместе с вашим гневным,  тщеславным  и самоуверенным сердцем, или конец света наступит в вас, но не во мне и  не вокруг меня, и не возле меня.
Я погибал за вас – и вместо себя оставлял  своих поэтов. Но вы убивали одних моих поэтов, вы камнями прогоняли других моих поэтов; и я снова рождался, потому что не мог я доверить землю только вам.
Теперь я здесь вместе со своим поэтом. И я больше никогда не погибну за вас. Я помещаю конец света в сердце каждого из вас.
Может быть, тогда покинет ваши сердца дьявол?  Он увидит ад – в ваших сердцах; он будет из этого ада рваться на землю, но землею буду я. Только я буду землей, дьявол не успеет стать ею, потому что только я могу рождать поэтов, а назвать землю мною – выразить единственную истину – может только поэт. И только для этой истины я готовил  его тысячи лет, рождая народы в сердце своем безграничном, где, если я не сведу, можно и разминуться, и потеряться.
А вы отныне  будете  терпеть в своих сердцах огонь геенны, чтобы избавиться от дьявола. Столько времени вы будете избавляться от него, сколько вы сочиняли его, приваживали в свою душу. Навязывали мне его во враги мои. Какой он мне враг!
Даже шорох одной моей травинки, на которую присядет бабочка, напугает  его на тысячи лет, если он выйдет на мой простор из вашего сердца. Дьявол только в ваших сердцах герой, которого вы учили быть моим врагом.
И в ваших сердцах, просвещенных мною, он научился всему; только  рождать поэтов дьявол не научился, потому  что поэты рождаются в единственном месте – в моем творящем сердце.
Я прощал вам свою боль; и я отдал свою боль человечеству, еще  в предвечности заранее простив вас за  избиение меня. Потому и войны ваши я прощал вам.
Земля – это я; а я не могу страдать от боли. Вечность не может болеть.
Земля тоскует о боли, о страданиях, без которых невозможна жизнь, но земля жертвенно обрекла себя на вечное существование без боли.
И когда я содрогаюсь,  я содрогаюсь не от боли: я содрогаюсь  тогда, когда  вспоминаю о своем возвращении к себе, который будет не землею и даже не пылинкой  и даже не песчинкой. Я помню об этом – и вздрагиваю, предвидя, что тогда будет с человечеством.
Чтобы вы не уподобили меня своему миру, не превратили в обломки, я ушел от вас – приблизившись к вам небывало близко.
Все ваши храмы разрушатся, потому что это не мои храмы; мной вам дарована свобода соорудить их, потому они и стоят под небом. Нерушимо только слово поэта о земле, которая есть я; лишь тогда разрушится это слово, когда  земля разлетится на пылинки; из пылинки я однажды сотворил  и себя.

СУМА
В одном  городе   жил юродивый; он ходил по улицам с огромной сумой, где лежали жестяные банки, стеклянные бутылки, камни, железки – будто осколки мира, уже разрушенного, хотя сам мир еще не знал об этом, смеялся над юродивым, прогонял его от себя как безумца, бил его, выгонял из города, где потом поселился поэт и писал эту книгу.
А это я послал юродивого с гремящей сумой – чтобы показать: вот что останется от этого мира, вот в чьей суме будут звенеть и грохотать остатки этого мира.
А в деревне, где родился  поэт, в те же годы жила  старуха;  она ходила с корявой палкой в руке  и пугала  поэта-младенца, говоря ему, что заберет его  в свою рваную суму.
Устами убогой старухи говорила тогда истина: разрушенный мир хотел погибать  не в одиночестве, а  вместе с поэтом, потому что пространство, где нет поэта,  –   есть небытие.
Но в те же годы, дни и часы вместе с поэтом играл на песке уже и я – это было и мое детство.
Оттого, что я был рядом с поэтом, и ромашки в детстве  казались ему ангелами, возносящими на ладонях караваи, но – возносящими ко мне; уже тогда поэт знал, что ромашки на его родине – вечны, что они растут возле тропы, по которой завтра пройду я, а сегодня по ней босиком бегал младенец-поэт. Только потому, что на этой тропе он был раньше меня,  и  я здесь пройду, направляясь к вам с откровением.
Я не творил землю; я себя творил землею.
Но часто на земле случаются пожары; пламенеют войны; что горит? От чего воспламенились ваши войны?
Это прежние  книги горят в  мире. И я пришел – чтобы потушить старые, уже догорающие книги, чтобы они, сгорая, не сожгли раньше времени  свет. Корявой палкой убогой женщины я бью огонь, сжигающий прежние книги; тайными слезами юродивого я тушу этот огонь…
Каждому из вас я предлагал быть подобным мне. К каждому из вас я приходил в деревню. Я и к каждому народу приходил, чтобы весь народ был подобен мне.
Но  вы отвергали меня; вы не спешили быть мной.
Но я не мог отвергнуть себя, отказаться от себя. Тогда земля стала мною; тогда я стал землею, чтобы вы – наконец – отвергнуть меня не могли.
Попробуйте – отвергните землю. Тогда вам и впрямь останется жить в дьяволе – то есть в пустоте.
Попробуйте – скажите, что земля – не кормит вас; тогда вам останется одно – пожирать друг друга. Потому вы и пожираете друг друга, потому и идете друг на друга с огнем и мечом, потому отвергаете друг друга, – что вы еще отвергаете меня.
Потому вы и  смотрите с завистью  на чужие земли, что в вашей душе  нет меня-земли. Когда я есть в душе, то человеку навсегда хватает даже клочка родины его; потому что родина его – капля меня во мне неделимом…
Эта книга и для камней, песка, трав, деревьев, неба. Но им предназначена не бумага, не строчки на ней, не слова.  Им предназначено – существование этой книги. Хотя они не узнают о ней, потому что они – совершенны. Все, что совершенно, знает только обо мне и нуждается только во мне.
Нет у меня более любимых ангелов, чем цветы мои; нет у меня более доверенных златоустов, чем деревья мои; нет у меня других более завещанных вам храмов, чем просторы мои.
Когда мой поэт однажды увидел в тысячелистниках  возле своего дома разбившихся ангелов – он увидел истину.
 Сейте пшеницу,  если в почве вашей не растут стихи. Сейте  стихи, если в почве вашей не растет пшеница. А если не растет  ни то, ни другое, –  посмотрите на лопухи, крапиву, репьи, полынь – и удивитесь их великому жизнелюбию.
Но я дал земле человека – еще и растениям в назидание, чтобы не возгордились, получив от меня в дар совершенство, когда каждая былинка постигла меня; чтобы не возгордились, не поверили в  ту ложь, что можно хотя бы миг обходиться без меня.
Но не надо бояться меня-землю. В страхе подвиги не совершаются, а мне нужен от вас подвиг отвержения гибели моей во Вселенной.
Слушайте сказанное обо мне поэтом. Верьте, если даже он говорит, что земля – бусинка вселенских четок. Да, я  и бусинка, я и бабочка,  но я и творец.
Верьте поэту, когда он говорит, что меня нет  в небе. Я есть земля. Хотя меня нет в небе, но небо – во мне, потому земля ни мгновения не обходится без неба.
Успокойте небо,  верните его в свой дом, оно ваш пращур – разве вы знаете кого-то старше неба? Вам уже не нужно ждать грядущего поэта – с неба. Он пришел, и он с вами, слушайте его – говорящего обо мне.
Сказав однажды – Грядущая Земля, он сказал обо мне, но вы не услышали его. Сказав потом – Ближняя Деревня, он о моем доме сказал, показав вам дорогу в сторону моего дома, но вы опять его не услышали.
Прежде я каждому народу дал своего поэта – не отдав его только одним или только другим,  – тысячам любых народов в отдельности. Все народы я позвал, чтобы они последовали за мною в моем поэте.
Как я успеваю быть возле каждого из вас? Моя вечность – единая, одновременная; но моя вечность разделена на жизни каждого из вас.
У каждого из вас – свое время возле меня; но у меня единая вечность возле вас…
Что такое ваша земная жизнь? Это – вы ищете меня в своей жизни. Берегите меня; для этого берегите свою родину – и вы будете со мною и в своей вечной жизни. Даже когда уйдете в меня и во мне превратитесь в тлен – вам не будет во мне одиноко.
Во мне нет смерти; смерть есть возле меня – посмотрите на опустевшие деревни, разве не могилы – пустые дома?
Я есть земля.  Но в моей власти еще тысячи раз – одновременно – стать землею, я и делаю это.  Но вы не можете узнать этого, потому что время других земель – не ваше время; это – мое время, а мои времена не могут перемешаться во мне; я вечен, и они не могут разрывать мою вечность.
Я создал камень, но от язычника узнал, что этот камень – всемогущ. Я создал росинку, но от поэта узнал, что это – моя слеза, которую выроню через тысячи лет, прощаясь с человечеством, если оно  забудет, кто есть его земля.
Послушайте луну, звезды, гром: Вселенная говорит о том, кто есть я. Она поверила в землю в первый миг рождения земли. Потому Вселенная не покидает землю, что не может существовать без земли.
Вселенная – звездными ночами – когда спят все, кроме поэтов, пришла ко мне, когда возле меня не было вас, чтобы согреться возле меня. Почему вы любите звезды, почему вы любите луну? Потому что Вселенная  находится возле меня; потому что она находится  между мною и вами, хотя вы и рядом со мной.
Ваши сердца ищут меня; ваши сердца знают, где я. Потому вы и стремитесь разгадать тайну Вселенной, что  хотите меня увидеть, меня найти.
Я был  близок к вам; но вы не заметили меня; тогда ваше место возле меня заняла Вселенная. Теперь вам нужно  преодолеть ее звездную бесконечность, чтобы добраться до меня.
Но я снова жалею вас; я посылаю вам поводыря – поэта, знающего в бесконечности  короткую тропу ко мне. Эта тропа – через его сердце, в котором Вселенная сжалась в  комочек, но не перестала быть бесконечной.
Идите по тропе, через сердце поэта, и верьте в свое бессмертие.
Больше веря в мою смерть, чем в мою жизнь, вы похоронили меня; но не в сердце своем, а в земле моей. Но – не умея умирать, я заново родился,  а родившись – не отделил землю от себя; земля стала мною, я стал землей.
Сегодня говорю вам: могло быть по-другому. Ваше сердце, если бы  вы похоронили меня в нем, могло стать мною, а я – вашим сердцем.
 И  я снова принес вам   дар: живя на земле, вы живете во мне, вы не можете жить без меня. Знание об этом – тоже дар; это тоже спасительное откровение для  каждого из вас.
Мой поэт, прежде чем явить вам это откровение, своими прежними книгами изменит ваш взгляд на  все – от поэта на земле до былинки.
Но это не он, а я раньше, чем он, по-другому посмотрел на все – от поэта до травинки.
Я смотрел на новую книгу свою – и видя новую книгу, я по-другому  увидел весь мир. Сейчас, когда вы читаете эту книгу, я смотрю на нее.
Одно только откровение  сотворено моими руками; это откровение – земля. Сам я сотворен своими руками; лишь себя я мог сотворить для вас тем, без чего бы вы  не могли жить.
Правда для вас – ваша жизнь на земле, ваша жизнь во мне. Вашей жизнью я убеждаю каждого из вас в истинности моего откровения. Сотворение прежних книг я разрешал народам, желая их сделать равными себе; желая отречься от своего одиночества. А народы поручили творение книг поэтам своим, а потом отреклись от поэтов,  зная о рукотворности этих книг.
И в первый раз я вверяю слово о моей книге, которую не сократить, не дописать, –  поэту.  Единственное я поручаю ему: явить слово о книге земли. Не учительствовать, не пророчить я посылаю поэта, а через свое сердце  провести вас ко мне, чтобы вы в его сердце преодолели бесконечность Вселенной.
Язычники любили меня; во мне болью отзывалась их любовь. Но они были далеко от меня, чтобы меня  увидеть. Я терпел боль, разрываясь на их богов. Я был их богами; но не меньше я был деревом, травой, песком, пылью, водой, каплей росы на былинке. Я не умер в языческих богах – чтобы не кончился свет. Языческие боги были мной, но не знали об этом – я тогда еще не послал поэта, которому вручил правду о себе.
Отныне ничему я вас не учу. Я дал вам землю; дал траву, почву, камни, деревья, воду.   Дал небо, закаты, восходы,  луну.
Чему большему я мог научить вас, если  вас ничему не учили мои травы, деревья, восходы, лунные ночи! Но у них учились ваши поэты, им я дарил вечность – и вы не погибали. Это я во имя ваше дарил поэтам вечность. А вы не удостаивали их вечности. Вы часто убивали их, а еще чаще отвергали их стихи, смеялись над их походкой, обликом, речью, одеждой, жилищем.
А они видели меня, узнавали меня, но сказать об этом еще не умели, потому что даже себе об этом тогда еще не сказал я.
И я постигал себя вместе с поэтами, ждал, когда они вырастут вместе со мною – пришедшие в детство мое. А любой оказавшийся в детстве моем может быть только младенцем до той поры, пока не вырасту я, пока я не начну новое творение света.
Вы боитесь уходить из этого мира. Но он не бренный; потому вы никуда не уходите, если остаюсь я. Не жалейте, а радуйтесь, что после вас останется озеро ваше, останется берег этого озера – глинистый; останется поле ваше, тропинка ваша. Это значит, я остаюсь после вас; а если остаюсь я, то и вы никуда не уходите.
Заботьтесь только об одном: чтобы жил в вашей жизни я. Вам будет страшно, когда не будет меня. Вы играли с тем, кого называли дьяволом, услышав это имя от прежних поэтов. А «дьявол» есть отсутствие меня; когда есть я, дьяволу быть негде. Но отсутствие меня – не только дьявол, но и конец света.
Без меня вы места не найдете в бесконечности, а отсутствие своего места страшнее ада  и горящих углей.
Человечество терпело горящие угли, выживало в войнах,  пожарах  и потопах  потому – что был я,  у него было место во мне, которое невозможно ни сжечь, ни потопить.
Перед смертью ни одно слово не успокоит вас, не утешит: ни  слово поэта, ни слово пророка. Я утешаю вас одним: я и после вашей смерти никуда вас не отпущу от себя. Вы никогда не останетесь бездомными, если вы уже знаете, кто есть – ваша земля.
Живите так, будто живете вечно. Копите на земле сокровища – сажайте деревья, кусты, очищайте озера от коряг, породнитесь с лунной тишиной; и не копите себе сокровищ  в небе – нищее небо не сохранит ваши сокровища, выронит их в пустоту.

ЛЮДИ
У неба много звезд – небу не нужны ваши сокровища, потому что небу негде прятать их.
Не слушайте тех, кто обо мне говорит, что я – «вселенский разум», что я сам  не знаю, что я творец всего сущего.
Вселенная – это одна из моих бесчисленных пылинок. Может ли одна из мыслей старика, прожившего сто лет, быть всем его разумом, если даже это самая сокровенная его мысль? Могу ли я быть разумом одной только пылинки?
Не бойтесь, что  унизите меня, если меня увидите в травинке, в камешке, в песчинке, прилетевшей  из безжалостной пустыни, в горной скале, в ветре, срывающем горные скалы. В любом из них узнавайте мою  волю и сущность мою. Меня больше с ними, чем с вами; вы становитесь мною только тогда, когда я становлюсь вами.
Если даже будете забирать  часть меня себе для вашего выживания, не переставайте преклоняться передо мною. Преклоняйтесь перед деревом, если оно даже – венец в срубе вашего дома; преклоняйтесь перед камнем, если он даже – надгробие на вашей могиле. И после смерти своей не переставайте преклоняться камню, как части моей плоти,  – тогда будете существовать вечно. Вы во мне, вы не мертвы, потому – и после своей смерти боготворите мой камень. Не вы его создали,  значит – его создал я.
Если я говорю вам: и после смерти своей не переставайте поклоняться мне, значит – смерти у вас нет; зачем мне поклонение мертвых?
       Я сам – как народ для камней, деревьев, песков, гор. Я – народ, а они части народа-меня.
Преклоняйтесь во мне перед всем сущим.  Когда едите мою землянику – преклоняйтесь  перед ней, потому что не вы ее сотворили.
В поляне земляничной вспоминайте меня, пусть  и  не думая обо мне.
Но думая, что я бесконечен, не старайтесь захватить меня всего. Знайте меру, ведь и поляне отмерено только ее место, и деревьям отмерены только их места, как и горам, рекам, пустыням.
Я был ягодой, был камнем, был пустынным песком; но я никогда не был человеком.
Родство мое с человечеством воплотилось в ягодах; потому вы не ягоды, а родство мое вкушаете.
Мой путь прозрачен – и в небе, и на земле. Если я где-то и блуждаю, то только в сердце человеческом, где успел наследить не предписанный мной этому сердцу дьявол. Здесь же блуждает и мой поэт, идущий мне навстречу, идущий следом за мной.
В каждом человеческом сердце я пробуду вечность; только потом явлю себя миру. Но – вновь сотворенному миру. Возможно, в нем я буду одинок.
Я на земле, я есть земля. Даже следуя за мною, можно идти только мне навстречу, потому что я сам иду навстречу вам.
За мною же идти, не идя мне навстречу, невозможно; потому что путь мой бесконечен; рано или поздно, отстав от меня, можно навсегда остаться без меня. Никому не дано до конца пройти мой путь. Я пройду через сердце каждого человека; я пройду через бесконечность ваших сомнений  во мне. И я пронесу нищенскую суму; я буду раздавать свет; и я буду собирать свет. Я буду обменивать свое сияние на ваше. Звезды, луна и солнце  светили  вам терпеливо только затем, чтобы мне  потом   было что собирать среди вас.
Не копите в небе золото, не копите серебро;  небо умеет хранить только свет, который будет исходить от знания вашего  о том, что я на земле, что я земля. Этот свет рядом с вами, я отдаю его вам. Земля не темна, не черна, если земля – это я.
Когда вы скажете обо мне поэту: «Покажи нам его, если говоришь, что он рядом» – он покажет вам не небо, а землю.
Я доступен и прост; но не губите себя уверенностью в том, что вы равны мне. Я близок к вам; но чем ближе я к вам, тем необъятнее для вас.
Меня не коснется ваша гордыня; но меня согреет ваша любовь.  Для вас же – накануне гибельной стужи – я сохраню вашу любовь; вы сможете выжить только возле своей любви ко мне.
Мой поэт заберет лучших из вас – и приведет ко мне. Он заберет вас из тысяч деревень – и приведет в единственную деревню, где вы не омрачите ни одной пяди земли, где не сломаете ни одного куста, где не сорвете ни одного цветка. Здесь вы обретете то, что раньше называли раем.
Прочтите не написанную грядущую книгу – и войдите в грядущий рай. Раскройте душу, чтобы мне было где писать эту книгу. Становитесь авторами ее, помогайте мне писать ее. Лишь написав ее, я обрету свой рай. Обретайте рай вместе со мною.
Делайте только то, для чего вы родились на свет. Если вы будете посягать на  дела других, я не увижу вас, и вы никогда не родитесь во мне, не увидите меня, не обретете меня. Не посягайте на дела, не принадлежащие вам. Каждому из вас определено свое место, и не покидайте его, если даже увидите, что чье-то место пустует. Оно не пустует; его занял я – до той поры, пока не родится достойный этого места. Потому, посягая на это место, вы будете с него изгонять  меня. Разве, изгнав отца своего из дома, вы сможете стать для него отцом?
Своим делом занимаюсь я. Смотрите: как я всемогущ в своем деле. Уподобляйтесь мне, боготворя себя. Обожествляйте себя – улучшая себя, уподобляясь мне, творя доброе. 
       Чем заслужил поэт дар – говорить эти слова? Тем, что ждал меня, не сходя со своего места, отыскав  это место среди тысяч миров. И я подал ему свой голос  не со страниц  прежних книг. Я пришел  твердью к нему, пришел землею – на страницы им написанных книг. И я твердью пришел ко всему человечеству, которое я обнаружил пропадающим в трясине. Я собою явился к человечеству, пришел тем, кто я есть.
Я  пришел – землею; и  разве  теперь кто-то скажет, что вы можете жить без земли? И  разве теперь человечество сочинит кого-то выше меня, назвав его именем моим?  Кого выберете вы – между землею творящей и пустотой?
Я призвал поэта – чтобы его глазами увидеть вас такими, кто может принять мое откровение, услышать мое слово.  Я призвал поэта, чтобы он сочинил для меня вас – такими. Накануне нового творения света мне нужен такой народ; накануне нового творения света мне нужно племя поэта.
 Я обращаюсь к моему поэту:
Оставайся в отдаленье от меня – чтобы остаться моим поэтом. Ты мне и нужен в отдаленье, чтобы видел меня так, как я и сам себя не вижу; чтобы видел меня каждое мгновение и каждый час разным: и при свете луны, и при свете солнца, и в пустыне, и в лесу возле земляники, и возле озера рядом с корягой, или даже – в сырой коряге.
Ничему не учи людей; меня учи – быть землею, для этого  я призвал тебя. Но учи меня быть такой землею, какой видишь ее ты – единственный на свете. Я и хочу научиться быть такой землею, какой ее видит поэт – землею, которая  есть я; все другое я умею делать сам.
Ничему не учись у меня, тебе не нужно повторять даже меня, ты мне нужен не повторяющим никого, даже  моего уже известного людям слова. То, что умею я, и людям, и зверям, и пескам, и небесам – нужно только от меня, но не от тебя. А то, что им нужно от тебя, они не услышат от меня. И я ни у кого не учился творить мой мир – только в этом следуй моему опыту.
Никакого озарения своего не бойся; разве боится мой лес молнии грозовой, восхода или лунного сияния? И этой книги не бойся – молния ли она, заря ли, лунное ли сияние. Когда в грозу дрожит мое дерево, это – ветер боится, что хотя бы один лист упадет с дерева без моего ведома, но  не дерево боится.
Для тебя все вчерашнее продолжает твориться сегодня; и для меня сегодня беспрестанно творится детство твое.
Однажды ты вел слепую бабушку на праздник жертвоприношения за околицу села, ты оставил  ее посреди тропы, когда тебя мальчишки позвали играть; и она заблудилась в репьях. Тогда тебе не хватило терпения довести слепую бабушку до места, где зарезали овцу. Но сейчас тебе хватит терпения – довести истину до того места, где в сумерках пасутся мои живые миры.
Ты резал гусей, осенью рубил им головы топором – и не можешь забыть об этом. Ты не знаешь, где сейчас  березовый пенек-плаха, пропитанный кровью гусей. А на этом пеньке восседаю я, собою закрывая от мира плаху, к которой прикасался топор поэта. Так и ты, творя свои миры, сядь на оставленный мною камень, сидя на котором я творил этот свет.
Сядь на мой камень – и пусть человечество в поэте видит того, кто сотворил его мир.
Камень, вытолкнутый мной, обретет речь. Твердые в своей вере камни будут говорить земле, вытолкнувшей их так же, как человечество выталкивает пророков, о том, кто есть земля. Будь рядом с камнем в тот час, когда камень обретет речь.
Ты был в умирающей лесной деревне, где жили две старые женщины. Ты был там – еще не зная о себе – кто ты. Тебя тянуло туда, потому что  там был и я; и слышал, что они обо мне говорили в грозу, метель, ливень; они называли меня «озорником», «хулиганом». Мучил ли я их? Они были ко мне ближе тысяч других людей, живущих в городах и селах. Такая их судьба была моим даром им.
Ты помнишь керосиновую лампу под темным потолком, горящую печку, пшенные блины на столе, белую лошадь возле дома. Разве не истинная эта жизнь, разве жизнь других – живее? Разве не видишь меня возле них; разве, вдыхая запахи мокрых берез и сосен, не слышишь мое дыхание среди них? Разве не видишь на моих глазах слезы счастья, когда они ругают меня, называют «хулиганом» –  как родного; как свою собаку, корову, лошадь, роднее  которых у них нет никого?  В таком родстве обретаю я истинное величие на земле,  ради такого родства  я и не покидаю землю, ради таких родственников я и терплю страдания на земле, и делюсь своими страданиями только с  родственниками своими.
Мучаю ли я их?  Я их поселил около себя, в своем доме, в своей деревне, которую ты назвал Ближней Деревней. Грозы, ливни, метели, зной – тоже родные мне, и перед ними я не мог закрыть двери моего дома, ворота деревни моей. Что есть страдания? Можно ли жить в доме вечного страдальца без страданий? Можно ли жить в доме моем без тревог, если я беспрестанно тревожусь?
Тревожно ржет в лугах моих, вспоминая тебя, белая лошадь из твоего детства. Когда ты забирал ее с лугов, чтобы впрячь в телегу, путы ее вешал себе на шею. Ты  давал волю лошади; ты – призванный дать волю духу человеческому. Та лошадь  добралась до меня и ныне пасется в моем сердце. Вспоминая детство твое, ее путы я повесил  на  шею себе; я – пришедший дать волю земле, сказав: то, что люди называют «душой»,  сотворено землей, но отдано только человеку.
Я поставил тебя возле моего слова; предписал тебе оставаться на месте и видеть мое слово – творящим мир таким, каким ты его видишь и творящим мир так, как ты его видишь.
Оставь эту книгу людям, провозглашая себя только поэтом. Потом забудь о ней – и  иди на берег реки и бросай в воду комочки глины, разговаривая с водой, как с бесконечной истиной. Тогда я услышу тебя. И когда-нибудь приду в твое озарение таким, каким ты меня еще и представить не можешь ни во сне, ни наяву. Я не перестаю себя творить: я творю только себя.

ДОМОВОЙ
И  камешек на хлебном поле не меньше ценен  для меня, чем огромный слиток золота. А если для меня  золото не дороже камешка  на поле, то почему вы даете вещам в моем мире ложные цены? Разве не я сотворил золото так же, как я сотворил камни, деревья, реки, пески?
Откуда камни на земле?  И что есть эти камни? Это – я собрал их в свою ладонь, чтобы вы не могли их разбрасывать. Разбросав их повсюду, я до поры скрыл от вас истинную ценность камней, иначе нечего мне будет положить в основание нового света.
Гордитесь тем, что я позвал вас; что я избрал вас в свое дитя.
Знайте: если и может быть мессия, то каждого из вас от рождения  во мне я призвал в мессии. Если и может быть пророк, то каждого из вас я избрал в свои пророки.
Я есть земля – в этом и спасение ваше, и пророчество.
Божья коровка села на репейник. Ты протянул руку к репейнику – божья коровка перелетела на твою ладонь. За мою ладонь она приняла твою открытую руку.
Не убивай веру божьей коровки в тебя; будь для нее всемогущим в это мгновение – не убивая и не прогоняя ее. И став богом мгновения для божьей коровки, для бабочки, для мотылька, для ландыша – ты сохраняешь себя для вечности; моя божья коровка, мой мотылек, моя бабочка и мой ландыш хранят тебя для вечности; для вечности – где я пока еще одинок.
Я и от себя ушел к людям. И люди, если будут идти вместе со мной – ко мне – смогут сделать все; потому что я и от себя ушел, чтобы найти вас в бездорожье и привести к себе, чтобы вы завтра вместе со мною творили новый свет.
Но я,  не давший бессмертие людям, и сам начал погибать в человечестве. Оно мстило мне за свою смертность – и убивало меня-землю безоглядно. Но я властвую не только над грядущим, но и над прошлым; я властвую не только над будущей книгой, но и над книгами прошлыми; я могу и свои вчерашние деяния переписать; я могу бесконечно вымарывать любой свой шаг в прошлом, потому что моя вечность не делится на прошлое, настоящее и будущее. И мой текст пишется каждый миг на ваших глазах.
Что есть существование человечества на земле? Это – время, пока я собираюсь воедино, пока я творю свою единственность.
 А кто остался с человечеством? Мое животворящее всемогущество и благословение воплотились в земле.
Еще поэтому я есть земля, а земля есть я;  и для этого я сотворил себя землею из пылинки.
Любому племени предназначено это слово мое, в каком бы конце света не было найдено словом моим это племя. В пустыне это племя или в лесу, из десяти человек собрано или из миллиона, немое оно или имеющее язык. Я не пришел со своим откровением в язык отдельного народа; я пришел в язык поэта своего.
 Я говорю на всех языках; когда умирает язык  народа,  я становлюсь немее. Будто с корнем вырывают мой язык – и я каждый раз, когда исчезает какой-то народ, не успеваю вымолвить самое откровенное из своих слов, созревших во мне  для вас. Но язык народа не успевает дождаться моей вечности.
И пусть поэт не говорит, что пишет мое откровение не он; у меня много тяжести и кроме его пера, его тетради.
Я несу на плечах в вечность  гитару расстрелянного однажды поэта. Я нашел эту гитару на краю оврага, где расстреляли поэта. Я прикасался к ее струнам, чтобы они пропели, проплакали месту, опустевшему после гибели поэта, чтобы своим счастливым рыданием заполнили пустоту в этом месте, но струны, не узнавая и отвергая меня, режут мне руки.
Сегодня на кровавых следах, оставленных на моей ладони гитарными струнами, я играю, как на гитаре, славлю поэта; я говорю о том, что ни перо поэта, ни струны его гитары не признают никого, даже творца миров, сотворившего себя землею; и землю – собою.
Земля, прежде чем я создал ее из пылинки, моей одинокой мыслью блуждала в пустой Вселенной. Земля была сиротою во Вселенной – я в сироте воплотился, потому что истина творения не может иметь ни начала, ни конца; истина творения не может иметь ни родителей, ни потомков.
Но любой из вас, принявших истину, услышанную от поэта, может стать родственником сироты, усыновив его.
Я знаю народ, усыновивший  однажды поэта-сироту, ставший народом-отцом поэта. Мое сердце благодарно таким народам;  среди них я после узнаю и своего поэта, принадлежащего и родному народу,  и всему человечеству.
Мне в пути моем встретилась женщина с младенцем на руках. Увидев меня, она меня узнала и поверила  так, как никогда не верила; она возвратилась в вечность, прижав светлого младенца к груди.
Мое сердце  благодарно женщинам, творящим веру в меня – что бы они ни творили, кого бы ни рождали, чьими бы женами ни были.
Веру в меня творила и жена лунного пророка; она творила веру в меня – будто тесто месила, будто хлеб подовый пекла.
Когда твоя  мать месила тесто из ржаной муки и пекла в печи подовый хлеб – и она веру творила. Ты видел, будучи моим поэтом еще в детстве, что хлеб подовый, чуть обгоревший, похож на землю, согретую летним солнцем.
Ты видел угли, на которых мать пекла этот хлеб; и  ты знал,  какие страдания я терплю, чтобы оставаться для людей  землею насущной, кормильцем единственным.  Ты знал, что я воплощаюсь не только  в поле ржаном, но и во ржи, выросшей на этом поле; потому и хлеб ржаной есть плоть моя – кормящая людей.
Ты поверил в это; твоя мать, когда месила тесто и пекла  в печи хлеб, который ты ел, веру в меня творила, меня для твоего глаза и сердца творила, потому что – увидев тесто, а затем хлеб подовый, похожий на землю, сердце твое увидело землю насущную, творящую жизнь, отдавая  себя во имя этой жизни.
Я и земля; но я  и  время. Я вечно свое время.  Когда приходит мое время – значит, прихожу только я, и больше   ничто  невозможно в этот вечный час.
Сами идите ко мне, не ждите поводырей;  их не может быть: от меня никто не возвращается, чтобы по этой же дороге привести вас ко мне. И дорогу ко мне, кем-то до вас пройденную, вы пройти не сможете; мои дороги не повторяются  так же, как не повторяются мои мгновения, как не повторяются озарения моих поэтов. От меня не возвращаются; а возвратившиеся – тем более не могут быть вам поводырями.
Я не осуждаю ни ваших поводырей, ни богов; потому что я обожествлял саму веру, чтобы мне потом прийти в нее. Люди ждали спасителя, но я обходил настоящее время; мне подвластно было только прошлое и грядущее. Настоящее я  отдал поэтам.
Ваши боги, разрушенные вами вчера, не принимают сегодня от меня спасения;  ждут появления народов, почитавших их за богов. Они примут спасение только от поэта, потому что настоящее и впрямь принадлежит не мне, а поэтам.
Что было бы спасением для идолов, сооруженных вами из камня и дерева и ныне превратившихся в песок, пепел и глину? Вера в то, что они стали плотью единственной истины. Но они, по-прежнему боготворящие себя – пока есть хотя бы одно помнящее  о них сердце на земле, – этого не слышат от меня, пришедшего навсегда, потому что – никогда не уходившего.
Но идолы услышат это от поэта, которому принадлежит творение времени настоящего, – и  это будет их спасением.
И сам я знаю, что у меня нет другого защитника, кроме поэта. Пророки утомили землю; их слово предсказуемо; но есть поэт, чье слово непредсказуемо, а в непредсказуемости слова поэта – моя бесконечность на земле.
И если вдруг рухнет поэт, как рухнули боги, земля потеряет смысл своего бесконечного движения, потому что она движется в сторону поэта.
Поэт – святая выдумка земли;  поэт – это моя земная вера.
Что есть – дар божий в поэте? Это – я верю поэту, который не ищет меня в небе и не зовет меня с горних высот, потому что я давно пришел, не покинув землю никогда; никогда не прекращал я дело свое.
Душа не уходит в небеса; небес, где бы обитали души человеческие, не существует. Но существую я, где обитают ваши души, рано или поздно увидевшие меня.
Это откровение – прощание с землею. Отныне я прощаюсь с той землею, которую вы считали бездушной твердью, песком, глиной,  грязью.
Даже когда вы поклонялись мне, вы поклонялись мне как идолу; в той своей вере вы разрывали меня: вы отрывали мои деревья от моих камней, мои горы от моих степей, мое солнце от моего океана.
Сегодня я прощаюсь с землею, о которой вы не знали, что земля – это я. Сегодня я и с собою прощаюсь – терпевшим от вас истязание над собою.
После того, как будет явлено вам мое откровение, мир уже не останется таким, каким он был до этого – не знающим, кто есть земля.
Потому – я прощаюсь с той землей, о которой вы не знали, кто есть эта земля.
 Явить это слово я позволил поэту, чье слово  разрушает мир, творя его заново; и творит мир, разрушая его.
Слово поэта разрушает мир – как идола, отрицающего меня; и сооружает мир – как мое непрекращающееся творение.
Если даже мое слово, произнесенное поэтом, не услышит весь мир, то пусть его услышит десять человек; если не услышит слово поэта десять человек, то  пусть его  услышит один человек. И если даже в оглохшем мире  это слово не услышит никто, откровение будет произнесено! Если  оно уйдет в песок, в глину, в пыль, но оно – произнесенное – станет пылью, глиной, песком, значит – землей, значит, мною. И тогда земля не останется прежней; и тогда я не останусь прежним; и тогда  поэт, принесший откровение, не останется прежним: изменивший меня не может не изменить вас.
Если будет кто-то отвергать его, знайте: отвергающие  поэта моего отвергают  и  меня, потому что слово поэта, ставшее глиной, уже стало и мной.
Без меня лист с моего дерева  не упадает;  без меня никто не сможет тронуть с места поэта.
Я покоился и на могучих спинах китов; меня и бык на своей спине привез в мир людей. Поэт видел,  как я сам этого быка увел от заклания, когда люди хотели принести его в жертву мне. Сегодня не киты, не быки держат меня; сегодня меня держит слово поэта.
Каждого из людей я одарил возможностью – быть мною; как каждую пылинку я одарил счастьем быть землею. Пылинка потому и существует, что существует вся земля.
Но я вечен, потому меня не страшит смерть в отдельном человеке, в котором я разочаровался, который обидел меня, который оболгал меня своими злодеяниями в то время, когда я уже был в нем.
Я могу умереть и в целом народе,  обидевшем меня. В каком-то человеке и каком-то народе я уже умер до их рождения на свет.
Узнает ли мир об этих не существующих народах? Узнает, когда они покаются – до своего рождения на новом свете, из которого сотворил себя я.
Нет бесконечного дара покаяния; буду ли я бесконечно возрождаться в твоем сердце, если в нем будет бесконечно возрождаться дьявол? Могу ли я позволить унижать меня соседством в твоем сердце с дьяволом? Дьявол – есть пустота, которая может поселиться  только в пустом сердце.  Может ли меня вместить пустое сердце – выжженное присутствием в нем дьявола? Я  покину такое сердце – как прокаженную деревню. И не догонят меня, уходящего, ваши молитвы, не смягчат мое сердце ваши жертвоприношения.
Не убивайте невинных животных во имя мое. Я плачу всегда, когда вы мое имя упоминаете, убивая овцу или корову. Если у вас есть право убивать животных во имя мое, то почему  у времени – такого же бренного, как вы, не может быть права   убивать ваши народы или ваши деревни, принося их мне в жертву?  Если мне надо за убиение ваших народов и деревень наказывать время, то мне придется наказать и вас, живущих в этом времени. Только потому я не наказываю время, что не перестаю щадить и вас, живущих в этом времени.
Я не перестаю вглядываться в бесконечность вселенскую – ищу предел совершенства своего. Мой взгляд не может ни на чем остановиться, от этого он становится еще бесконечнее; и бесконечность Вселенной – это бесконечность моего взгляда.
Только поэты, мною рожденные  в народах, на которых я случайно останавливал, будто на короткий ночлег, свой устремленный в бесконечность взгляд, видели меня не перестающим творить себя, потому не перестающим  создавать вашу жизнь на земле и жизнь самой земли. Это – я не перестаю творить себя.
А кто создал небо, если я есть земля? Но я и небо. Моя необъятная и непостижимая плоть – небо, а душа моя творящая, скорбящая и ликующая – земля.
 Мог ли я поселить вас на луне или на солнце? Солнце и луну я оставил другим поселенцам; и они живут там – в тоске и холоде моего отсутствия; и жгут костры, жгут рукотворно-рукописные заветы и любят меня на священном, сверкающем отдалении. Но я не появлюсь на солнце так же, как никогда на солнце не появится человек. И солнце умрет; оно уже умирает без меня: смертная тоска солнца – жар его.
Но ваша земля – и небо. Небом становятся  опустевшие земли, где умерли ваши деревни. Опустевшие земли становятся небом, зарастая чертополохом, как звездами.
В исчезающей деревне в краю поэта  я был в доме последней ее жительницы – солдатской вдовы. «Стена треснула»,  – пожаловалась старуха, когда я взглянул на трещину  в  стене. «И стена мироздания треснула, – ответил я,  – вот и ищу в этом краю хорошую глину, чтобы замазать трещину; когда найду,  и мироздание починю,  и стену кирпичную».
Еще я скажу, что этот мир сломал я, вы – сломавшие его – одни не вынесете  тяжести этого.
Когда я вышел из треснувшего дома, я всю ночь молился у изголовья умершей деревни – как у изголовья усопшего. Кладбищенские деревья произносили мою молитву за меня, потому что были мною.
Мертва была деревня; живо было кладбище. Люди, оставившие дома в крапиве и бурьяне, не в мое сердце вселились. А люди, похороненные на кладбище, вселились в мое сердце. В нем невозможно быть мертвым; вне моего сердца невозможно быть живым.
Вся эта ночь в умершей деревне была моей молитвой об опустевших домах. Низко горела луна; это я лампу держал в руке – чтобы вся земля не потеряла меня из виду, пока я находился в мертвой деревне. Я лампу держал в руке низко над землей, чтобы земля не посчитала меня усопшим. Чтобы вы не посчитали меня усопшим.
Из будущего я светил человечеству. Мне, нынешнему, пока нет дела до человечества; но мне, грядущему, уже есть дело до него. Но оно, желая переселить меня из грядущего в настоящее, само к себе направило пророков от моего имени; чтобы я последовал за ними. И вы прогоняли их потому, что я не последовал за ними. Вы прогоняли пророков, потому что вам некуда было идти за ними.

ЯЗЫК
Язычники славили меня настоящего, их вера была светлее, но они разбили меня на части, приближая к себе, потому что я, единый, еще оставался в грядущем.
Язычники делили меня по идолам; ваши пророки разделили меня по временам – и в идолов превратили прошлое, настоящее и будущее. Я был только  будущим; ваш мир – это я из будущего вижу вас. Я из будущего вижу себя, в вашем  времени воплотившимся в земле. Я из будущего вижу слово поэта, явившего в настоящем это откровение. Вы можете отвергнуть истину о том, что я земля; вы можете принять это откровение, но вы уже не забудете эту истину, которую я  из будущего времени сотворил в вашем настоящем.
Эта истина – мое стихотворение о себе, созданное мною для вас; это мое стихотворение, творящее вас.
Я не разрушаю из будущего  ничего из сотворенного вами. Я благословляю все ваши молитвы и храмы, все ваши книги  и предания. Я из будущего принял в себя вас – остающимися в ваших книгах и ваших храмах. Но и без книг ваших и ваших храмов я принял вас в себя.
У этой книги свой путь навстречу мне.  Книга поэта – распахнута навстречу мне; поэт несет ее по дороге, ведущей одновременно во все стороны света.
На этой дороге есть место каждому; идите по ней – не отрекаясь от имен своих, не снимая древних нарядов своих, не отвергая и не круша идолов своих. Только не останавливайтесь на пути своем.
Я открыл вам эту дорогу. И пусть книга поэта будет с вами в вашей дороге, где вы не будете ни отставать друг от друга, ни опережать.
Я глаз не смыкаю, глядя из грядущего на вас – идущих ко мне, в какую бы сторону света вы ни шли.
Я не посылаю вам с поэтом молитв; потому что мне незачем разлучать вас с вашими предками, которых вы вспоминаете в  молитвах.   Я оставляю вас в  ваших молитвах; книга поэта вмещает каждую из них.
 Нет ада и нет рая; есть я, и во мне вы окажетесь – и никогда не умрете. И станете мной.
Я разделил себя на будущее каждого из вас, каждого из ваших предков, каждого из ваших потомков. Я никогда не приду – я из грядущего буду видеть вас, вашу любовь ко мне и вашу ненависть.
Я и в каждом противоречии поэта; значит – ни одно его слово не противоречит моей сущности.
Если он меня называет землею, но и если он называет меня небом.
Я и бусинка во вселенских четках – потому что бесконечность и впрямь состоит из меня.
Я и мастер за верстаком, а земля – спекшаяся кровинка на моей руке – потому что я и впрямь создал землю из своей плоти, потому я и есть земля.
И впрямь: я и навсегда пришедший на земле; и я же – никогда не приду на землю.
Не приду никогда – потому что я из будущего вижу ваш мир. Ваш мир и есть только потому, что я его вижу. Я не перестаю на него смотреть потому, что в нем каждый миг небывалое творит слово поэта.
А пришедший навсегда я потому, что ваш мир всегда в зрачке моем – и светится, и темнеет.
Слова поэта обо мне разные, бесконечные, как листья на огромном тысячелетнем дереве – все прошлые и все будущие листья. Поэт не был бы поэтом, если бы он перестал творить мой облик; если бы он из меня создал застывшего идола.
Я – творящий; и слово поэта обо мне – неустанно и беспрестанно творящее.
Но – поэт и о себе говорит этой книгой, говоря обо мне. Но мне и нужен родной мне поэт, чтобы – глядя на него, творящего на земле небывалое, я не переставал в этой земле видеть себя.
Для меня все правда. Вы выбираете ту правду, в которой вы погибнете, и ту правду, в которой вы обретете свою – родную – вечность. Вам предписано и то, и другое; но вам предписано или только то, или только другое.
И когда поэт, веря прежним книгам, говорит, что Ноев ковчег существовал, а сегодня Ноевым ковчегом он называет родину свою, я верю поэту и говорю: Ноев ковчег – это плоть моя; спасительный ковчег – это я сам. И никто не покинет ковчег, всякий спасется в нем, кто будет в сердце держать его.
А народы ваши – это ваши дома в моем сердце. Каждого из вас я расселил по домам. Не нужны вы – бесприютные, озябшие, неприкаянные во мне.
Я сначала сотворил народы, а потом – в народах сотворил людей, возле которых поставил домовых, умеющих разговаривать со мною, – это ваши языки.
Только тот народ, в котором я родил тебя, донесет до меня  твою душу в сохранности – как  предание.
Или тот народ донесет до меня твою душу, которого родил поэт, угодный мне, моему сердцу, моему глазу, из будущего созерцающему  мир, творимый поэтом.
Одним и одиноким могу быть только я; а человеку мною предписано быть в народе. В моем зрачке живет народ, а не отдельный человек. Но я могу увидеть и отдельного человека, если он остается в народе, если он остается народом, если даже он последний из этого народа.
Я – одинокий – только народу позволяю с собой разговаривать. Свое единство я воплотил в народе. К каждому из них я пришел родственником. Останутся  те народы, которые не отвергнут родства со мной.
Но это будет испытанием для всех; потому что я не принесу в дар ни золота, ни серебра.
Я приду в предание о народе – и вы узнаете об этом; об этом узнает каждый народ. К каждому народу обращено и сегодняшнее слово мое.
Смотрите вперед – чтобы увидеть впереди мою бесконечность. Тогда и будет ваш народ жить всегда.  Для того я послал вашего поэта к себе,  чтобы он в себе явил мне вас, став всем человечеством. А вы сохраняйтесь народом, которым я родил вас. Только рожденный мной имеет вечную жизнь. Рожденному – никем и никаким – предписана только пустота.
Но я вас не отлучаю от всего человечества. Для того, чтобы не отлучить вас от человечества единого, я называю себя тем, кем единственно могу для вас быть, для того и благословляю и вдохновляю сотворение для вас этой книги.
Моя Ближняя Деревня, где я поселюсь на земле,  –  народ каждого из вас.
В домах моих ближних деревень я отыщу онемевших домовых – языки ваши. Но будет дом, из которого навстречу мне выйдет домовой – и на пороге  прочитает мне это сочинение обо мне. Это будет народ, рожденный моим поэтом. Этот народ  уже имеет передо мной свои сияющие  очертания.
Я войду в этот дом, задвину засов – и буду, одинокий, смотреть  в разбитое окно.
Я не буду более искать вас; и вы не ищите меня. Я смотрю в окно, разбитое вами, – и вижу только то, что видите вы.
Не ждите чудес от меня.  Я не покажу вам чудес, потому что нет ничего чудеснее листочка на березе; и нет ничего чудеснее полена березового – хоть он горит в огне восхода, делая  ярче этот огонь, хоть он горит в огне геенны, делая этот огонь жарче.
Только стихи я не перестаю являть – значит, я не перестаю творить каждое ваше мгновение; значит, единственная власть над вами – моя.
И поэта оставляю в вашем мире. Без поэта не будет в глазах моих вашего мира; а с ним вы не перестанете принадлежать роду моему. Вот что такое – я здесь навсегда.
Когда однажды увидите, что нет возле вас  поэта, то это будет предвестием близости вашего долгожданного «конца света»; если возле вас не будет поэта, значит – я перестал видеть  мир, значит –  мира нет больше в глазах моих.
А что вы можете без меня – если вас нет в глазах моих? Разве вы зерно превращаете в колос?
Я сказал вам, кто есть я! Что – проще этого откровения, что – доступнее земли?
Даже всю землю человек уже не раз видел, поднявшись над ней. Но любой из вас не меньше видел меня – взглянув в окно своего бревенчатого дома и увидев кусок пашни, краешек  луга, берег реки, перелесок.
Каждый из вас не меньше видел меня, взглянув в выкопанную могилу, когда хоронил во мне ближнего своего.
А вглядевшись в свое сердце, вы меня видели еще больше. Облик мой, предназначенный для вас, вы увидите, вглядевшись в слово поэта.
Пусть для каждого эта книга прозвучит на его языке. Переведите мое слово на все языки и живите в своих народах вечно.
То, что знаете обо мне вы, отныне знают обо мне все народы:  вас с ними не разделяют разные творцы. И в вашу сторону никто из  других народов  не бросит камень, потому что вас нельзя будет упрекнуть в поклонении тому, что не близко им.
Если даже исчезнут ваши языки, и вы не сможете их вспомнить, вспомните мое слово  о себе: в нем живы  и языки ваши, и народы ваши.
От прежних миров оставались изваяния, книги, небо. От вас останется земля; но она останется только тогда, когда станет верой вашей, истиной вашей.
Я сегодня живу только на земле. Другой жизни нету нигде. Но завтра она может быть везде, где я скажу себе быть.
Вы и в небе ищите лишь землю. Земля не знает отдыха, и вы не ищите отдыха. Только творите на земле. Я вижу лишь творящееся.

ПЕЧЬ
Была ли печать пророков? Пусть будет она, если поставлена, у меня нет откровения для пророков. Но мною не поставлена печать поэтов: если бы я поставил такую печать, то поэт меня убедил бы в том, что это – след моего первого шага в сторону поэта. Ему  дарована  мною свобода оставаться самим собой;  а если бы я отменил его свободу, то он сочинил бы себе  другую свободу – быть мною.
И я слушаю каждое слово поэта обо мне.
Мне он нужен для того, чтобы непредсказуемым словом убедил землю в том,  кто есть земля; чтобы меня убедил в том, что я  незримым прошелся по своему пространству, чтобы в земном пространстве воплотился мой отец. Я, рожденный сиротой в предвечности, хотел в своей вечности родить отца своего, чтобы и мне было кого боготворить.
Народы, даже когда одни из них убивали других, искали заступничества отца. Но сами они не заступались  за землю, сами они терзали  ее, в чреве которой был отец мой – младенец. Они отвергали землю, обращая взоры к небу, которое само искало заступника в земле.
Ожидая рождения отца, я ютился в лачугах бедняков и убогих; потому что и я был беден, а они ничего у меня не просили. Они кормили меня подовым хлебом, похожим на землю; они поили меня водой из глиняных сосудов, треснувших от старости. Закрывая ладонью трещины эти, я не давал  пролиться до поры истине, воплотившейся и в воде, которую я пил; и в ржаном хлебе, который я ел и который был похож на землю; и в моем сиротском желании обрести отца, который и станет мне сыном.
Что такое жизнь земли? Что такое травы, деревья, закаты, восходы, ливни, снега, ветры, речные волны, полет птиц, шелест бабочек? Это – из чрева земли каждый миг  рождается мой отец; я каждый миг творю на земле отца своего; потому – земля это я; потому – земля моя родина. Я сам себе родина.
Видите ли вы теперь меня? Видели ли вы меня вчера? Если вы видели время, то видели мое сердце.
Время – сердце мое; оно расширяется, вмещая вечность; и оно сжимается, чтобы вместить жизнь человеческую.
Во времени я рождаю для вашего пространства отца своего.  Я рождаю отца для вас. Я рождаю отца для себя.
Он будет видеть все. Но он родится и незрячим, чтобы – прозреть от слова поэта и увидеть белый свет, который весь уже состоит из меня.
Отца своего – младенца – я положу в колыбель, созданную из слова поэта обо мне – не перестающем творить небывалое, неслыханное и невиданное.
И народы учатся у меня – небывалому: рождать отца своего; и народы рождают поэта.
Я без боязни умираю на земле:  возле дерева – облетевшего, возле родника – высохшего; потому что я тут же возрождаюсь в свете солнца – восходящего, возле хлеба – колосящегося, в сердце поэта – творящего мой образ; в первой слезинке отца своего – новорожденного. Я не перестаю умирать – чтобы беспрестанно творить бессмертие сущего; чтобы учить все сущее на свете – никогда не умирать, каждый миг творить свое бессмертие.
Я предписал себе беспрестанно рождаться во всем сущем и пока не существующем: и в восходящей травинке, и в растущей пустыне; и в мысли поэта обо мне, и в древнем идоле, если его не забывает племя его.
Я покидал народы, не узнававшие меня;  но я не оставлял ни одного человека, чье сердце заблудилось в народе, прогонявшем меня.
Оставленные мною народы я в отдаленье ждал на пути их в мою сторону: если доходил до меня хотя бы один человек из этого народа, я возвращался в этот народ; на своих руках нес его в вечность.
Я понесу на руках каждый народ – в себя.
И будет время, когда я буду жить на земле один; а все угодные мне народы, которых я дождался на своем пути, будут жить во мне.
Вот что такое – грядущая земля.
Все, что не уместится в меня, станет другим светом, а другой свет – это то, что вы представляли себе адом.
Но я, читающий черновики моего поэта, знаю: предстоит великий бунт народов, находящихся во мне,  –  против меня. Я еще только напишу о том, что будет с народами, взбунтовавшимися во мне, пожелавшими обрести прежнюю свободу – в окрестностях моих.
Однажды,  устав видеть из  своей дали ваши жертвоприношения,  я задумал принести себя в жертву – во имя самого себя. И тогда ко мне пришел самый маленький на свете народ, поклонявшийся земле, и попросил меня взять его с собой. «Я уже взял тебя с собою»,  – сказал я тому народу и узнал, глядя на него, что мне некуда уходить от самого себя.
Я позволил быть при мне языческим богам. А был я в людях, боготворивших идолов. Но они не становились теми, от свечения которых трепетали бы слепые идолы;  от любви которых друг к другу запели бы немые идолы – и все вместе они увидели бы меня в вас. И тогда ваши идолы стали бы поклоняться вам. Но они увидели, что в вас я погибаю, разрушаюсь – и стали от этого погибать и  разрушаться.
Я вовеки не убиваю. Я только даю жизнь всему сущему; я только даю вечную, непрекращающуюся жизнь.
Народы исчезают; и народы будут исчезать. Но я дам человечеству народ – всегда знающий, что я есть земля, а земля есть я.
Нынешнее знание ваше сотворит из вас бессмертный народ – избранный мною навсегда. И  своего отца, которого я рождаю на свете, я рождаю в этом народе.
Я сотворил вас; ваш долг – творить меня таким, каким я отныне указываю вам. Вечно творить меня – значит, вечно жить. Творить меня – для этого существует на свете человечество.
Каждый из вас будет мною, если в вашем сердце уместится земля, если вашим сердцем станет земля, если вашим сердцем стану я.
На каждой своей войне вы убивали меня. Я приходил, не открыв лица своего, потому что никогда не уходил. Вы не видели меня, потому что привыкли к моему сиянию.
Когда начинались все ваши войны? Они начинались тогда, когда я делал шаг в вашу сторону. Своими войнами вы изгоняли меня; мое лицо опалено огнем вашей тысячелетней вражды друг с другом.
Но даже узнав обо мне то, что узнали сегодня, вы не перестанете обжигать мое лицо огнем, воевать друг с другом при моем приближении к вам. Вы во мне, но вам тесно во мне. Вырвавшись из меня, вы окажетесь в себе; лишь тогда вы узнаете – что такое  настоящая  темница.
Вечная темница – это вы сами, вырвавшиеся из моего сердца.
Когда я отдаю часть себя  не  каждому из вас, а только поэтам, я себя до поры сохраняю для  вас. Поэтому те, кто получил дар от меня, не могут бросить тех,  кто этот дар не получил. Отдавайте его людям – в этом моя воля и мое предназначение  в вас – поэтах.
        Делайте  мои дела, чтобы подольше не приходил я сам, призванный исполнить предписанное. Если приду я, то никому больше не останется места на земле; меня не вмещает не только земля, но и вся Вселенная; я только смотрю на землю издалека; земля – маленькая точка, чернеющая в моих глазах.
Чернеющая потому, что это себя самого я вижу, потому, что себя я вижу обуглившимся.
Я не взял себе землю. Я вам отдал землю, потому и воплотился в ней.
В предвечности и я был язычником: я сотворил себе богов в виде народов разноязыких, разноцветных. Народы ныне и живы потому, что я не перестаю молиться им как идолам. Но пройдет мое язычество, и народы, разрозненные, исчезнут, как исчезли идолы.
Останется один народ, который дождется меня, который узнает меня. И этот народ будет мной.
Позволив быть  каждому  из вас, я поверил в вас. Вы еще не успели  поверить в меня так, как я поверил в вас. Но не писалась бы нынешняя книга, если бы не оставалась целая вечность для того, чтобы вы успели увидеть, что земля создана из меня.
Вы хотели видеть меня. Я показал вам былинку, растущую из моего сердца, я показал вам сердце свое под вашими ногами: вы могли возвыситься надо мной, но – приняв истину о том, что и я, и сердце мое – земля. Но вы умели еще  только  топтать и сердце мое, и меня. А то, что вы топтали, не могло быть ни мною, ни сердцем моим. Если бы унижаемую землю  я оставлял  своей плотью, которую вы бы оскверняли, мне пришлось бы наказать вас – уничтожением. Но  я продолжал жертвовать собою, отменяя до поры единственную истину о том, что я земля.
Но мой  поэт знал, что земля – это я, творящий миры, создающий свет. Оттого, что истина обо мне жила в сердце поэта, видевшего меня, в его глазах, в его творящем зрачке я оставался самим собою.
Поэт сохранял в своем зрачке меня, творящего себя для вас; потому только через поэта я продолжаю  обещать вам свой  приход на землю.
Мир часто видел небывало огромный восход луны. Почему луна была  невиданно большой? Потому что в эти ваши часы я смотрел на луну;  я видел луну из Ближней Деревни своей. И луна возвышала себя перед моим взором.
Я смотрел на восходящую луну; я возвышал луну – это видел поэт
Я смотрел на себя – и поэт увидел, что я – земля. Я смотрел на себя, значит – я смотрел на землю. Только поэт знал о том, что, смотря на землю, я смотрю на себя. Это поэт неповторимой увидел землю. И каждый из вас может неповторимой увидеть землю; каждый из вас может увидеть землю – мною. И  нынешнее слово состоит не из ранее произнесенных слов. Оно произносится само по себе.
Через поэта я открываю вам истину о том, что я пришел в  мир вместе с землею, которую сотворил из неожиданного озарения своего. Поэт –  свидетель моего творящего озарения. Мне нужен был поэт, умеющий знать обо мне; поэту нужны были вы, умеющие знать о нем. Я поэта возвысил над собой, родившись для вас в его откровении; поэт над собой возвысил вас – родившись в человечестве.
После этой книги у меня нет обратного пути: я уже не смогу не быть землей; после этой книги нет обратного пути у земли: земля уже не сможет не быть мною.
После этой книги нет другого пути у человечества: ему можно быть только с землею – во мне; только со мною – на земле.  И для моей истины не обременительны ваши прежние книги: для истины о том, что я сам есть земля, даже все вместе они легче, чем одна моя пылинка.
Никогда ничего другого у вас не будет – как и не было, как и нет. Если и будет что-то другое, то это будете не вы, то это будет не ваш создатель. Вы знаете о том, что у каждого из вас есть предки. Так знайте же о том, что у вас есть я, который вам – и как отец, и как сын.
Разве каждый из вас не рождает отца своего – в себе, заново непредсказуемо его творя  в каждом своем дыхании, в каждом своем движении?
Разве сегодняшний одуванчик на лугу завтра не умножит на тысячи отца своего? Что будет с человечеством завтра? Выживет ли земля? Завтра будет так, какой я увижу землю; как земля отразится в моих глазах.
Сегодня я беспрестанно смотрю  в вашу сторону, вглядываюсь в сердце каждого из вас: мальчика, пасущего овец у реки; старика, которому осталось жить лишь до следующего восхода,  – и если эти сердца раздваиваются, если в них глубока трещина сомнения во мне, то и земля покажется мне треснувшей. И она и впрямь треснет, разлетится – потому что все прошлое, настоящее и будущее творится в моих глазах.
 Сердце каждого из вас и любого из вас я уподобляю земле; и в вашем сердце я вижу ее – цветущей, единой или – разлетающейся, как разлетаются листья с осеннего дерева.
В любой миг я могу заглянуть в сердце любого из вас; от ваших черных сердец обуглится земля; от ваших светлых сердец земля будет сиять. И сияние земли смоет из моих глаз черноту ваших черных сердец. И я не ослепну, и мир не погибнет.
Когда вижу грачей, прилетающих на кладбищенские деревья, вспоминаю: это обуглившиеся сердца людей летают над миром – желая побелеть. Но  не предписал я белых грачей, как и не предписал снегу быть черным, закату быть синим, поэту – не узнающим меня во всем сущем на свете.
Сегодня наступило время моего прямого слова, обращенного и ко всему человечеству, и к каждому человеку. Долгое время иносказания, измеряемое тысячелетиями, ушло в прошлое.
Слово любого из моих поэтов, впервые и бесконечно уподоблявших весь мой мир то былинке в степи, то листочку на дереве, то солнечному лучу на восходе, то сумраку при яркой луне – уже было чудом.  Но я до поры не открывал вам истинное предназначение моих поэтов, одни из которых рождались только для того, чтобы готовить приход других – и так бесконечно, пока не пришел поэт с моим  прямым обращением к вам, когда я говорю: нет у вас отныне никого ближе и роднее меня, потому что нет у вас никого ближе и роднее земли.
И сегодня я в поэте несу  свое истинное слово о  земле, которая есть я.
О том, кто есть земля, отныне и вовеки веков вы не забудете; отныне вам не выйти из этой книги, потому что моя книга – весь  свет, вмещающий и твердь земную, и бесконечность небесную; и мгновение вашей жизни, и миллиарды лет Вселенной.
Вам тесно ли  во мне  теперь, когда я себя явил  в том, в чем единственно возможна жизнь ваша? Вам тесно ли во мне, который сам – необъятность земная и бесконечность небесная, если мне самому не тесно  в маленькой деревянной избе?
Я живу в темной избе, при свете керосиновой лампы. В дымящейся печке жгу ветлу, спиленную старушкой, прежде жившей в этой избе. Она спилила последнюю ветлу возле дома, посаженную мужем, ушедшим на войну и не вернувшимся.
Для чего спилила старушка ветлу? На дрова ли себе; или – чтобы бросить поленья в ад, в котором предстоит сгореть миру, оставившему старушку одну умирать в глуши?
Но в ее избе поселился я – и теперь сожгу сырую корявую ветлу в своей печи – и не останется дров для геенны; я, топя печь в забытой избе, спасая себя от  холода ваших сердец, от вас же отодвигаю ад.
Горит в моей печи корявая ветла – и летят в черную трубу негаснущие искры, оставаясь в ночных небесах невидимыми звездами. Я не перестаю топить печь – и звезды не перестают гореть в вышине.
Горят звезды над древним кладбищем, которое – рядом  с моей избой; которое – вот-вот зайдет в избу мою, зная, что вечность  отныне здесь. У кладбища нет ограды; ягодники на нем собирают землянику. На кладбище не страшно потому, что покоящиеся в нем – уже сама земля; они уже во мне; они уже я. А во мне не бывает страшно, во мне не бывает неуютно.
На древнем кладбище растут гордые деревья. Они боготворят людей, чей прах лежит у их корней; но их прах уже земля, которая есть я. И деревья, боготворя людей, ушедших в мою вечность, боготворят меня.  Не прах ли вещих деревьев – звезды небесные, если я сотворил миры, а я – на земле уединенно топлю печь, и искры летят в вышину?
Если так сказано в книге, значит – это и есть правда, потому что я вверил истину о себе слову поэта. Отныне это слово творит меня; это слово бесконечно, безгранично, непредсказуемо, невиданно.
Истинное учение – озарения вашего поэта.

ЛОПУХИ
Поэтов на земле меньше, чем пророков.
Любого из вас могут лишить земли, недр, родины; даже на могилах ваших предков однажды могут запретить вам бывать; могут сжечь ваши селения, разрушить ваши города – и только в озарениях  поэта сохранится вечность и рода вашего, и племени, и родины вашей.
Только поэт может найти такое слово в сверкании нерукотворного озарения своего – оно и вас возродит из пепла вашей истории; и грядущее содрогнется, вспомнив вас, потому что грядущему нужно только то, как непредсказуемо вас возродит поэт, какую непредсказуемую славу о вас он явит моей вечности.
И если слово поэта запеленало меня, младенца, в лопухи и понесло по миру – значит, я и впрямь обходил мир  завернутым в лопухи.
И если слово поэта не нашло места для меня – младенца, завернутого в лопухи, и носило меня по свету, пока я не повзрослел, – значит, я и впрямь неприкаянный носился в слове поэта. И я слышал, завернутый в лопухи, как в глухой деревне две умирающие старухи проклинали меня, когда молнии били их в окно, когда снежные бури заваливали их избушку – но я еще не успел повзрослеть, чтобы защитить их, потому что не успело повзрослеть слово моего поэта, принесшее  меня в мир, где шли войны, где одни народы убивали другие народы, где рушились города и страны, где беспомощные женщины проклинали меня,  напуганные молниями.
Поэт придет только для того, чтобы сказать обо мне – и он не будет вас ничему учить, он не будет вам ничего проповедовать.
Отныне вы узнаете одно: где вы живете; и отныне вы спросите себя, сможете ли жить без меня.
Бессмертен только я; и вы можете обрести бессмертие только во мне – вами не убитом.
У меня нет матери, потому я не могу родиться так, как рождаются люди, звери, растения, звезды. У меня нет отца, потому я не могу быть сыном.
И я еще не родился – я воплощен в открытом пространстве, высвеченном солнцем.
Но – я уже родился;  но я родился не в вашем времени, а в конце существования человечества. И если я родился в конце вашего существования на земле – то вам придется оставить землю только мне, когда я и стану  самой землею.
Человечество живет  в ожидании моего рождения; даже мой поэт, рожденный в человечестве, готов  вечно держать меня младенцем, завернутым в лист лопуха. Человечество живет, веря в то, что я еще долго не приду, долго не появлюсь на свет.
И если я  уже родился в предписанном конце вашего существования на земле, то ваш свет завершится во мне; ваш свет завершится мною. Отодвинув ржавый засов, я выйду из пустоты деревянного дома – и вспомню ваш мир.
Я вспомню детство моего поэта, когда он, поймав в  озере рыб, жарил их на ивовых прутьях над костром. И он, уже рожденный на свет поэтом, видел, что и я на прутьях молний жарил тучу над геенной.
И он, уже рожденный поэтом, знал, что и он будет возле меня, который тогда поэту-подростку казался его ровесником.
И он уже видел меня вдалеке – в самом конце существования человечества; но пустота, увиденная поэтом вдали, показалась ему окном избы, в которой усталые люди до утра погасили свет.
И он, рожденный поэтом,  начал сочинять бессмертие  человечества даже после конца света. И я, любя поэта, рожденного мной в человечестве, выучил  его первое стихотворение наизусть, повторяя его –  как написанное мной самим. Потому в мире и будет так, как написано поэтом.
Для того, чтобы пустоту в конце вашего бытия  превратить в жилище, где только временно потушен огонь, я и родил поэта в человечестве. Сказав обо мне, что весь белый свет – это я, он сочиняет бессмертие для вас. И вы будете бессмертны, если примете мое слово  о том, что сказанное поэтом – истина.
Родив поэта, я оставил его одного – чтобы он в одиночестве творил все сущее вокруг себя и в себе, тогда как вас я не переставал творить от первого вашего дня на земле до последнего. Я не мог сотворить вас совершенными и потому, что меня беспрестанно отвлекал поэт: я не переставал смотреть, отложив свои дела, на то, что невиданное создавал в моем мире он.
Если вам я был нужен только в часы беды и тревог, то поэту я был нужен только в часы радости и ликования, чтобы мне – единственному – показать созданное им. Мое удивление было его величием.  А в часы  тревог и несчастья поэт искал не меня, он искал себя – единолично творящего миры, потому что он знал: я не буду творить миры чужие.
Если поэт и отводил мне какое-то место возле своих тревог  и  несчастий, то лишь место своего подмастерья, потому что даже я  не ведал о помыслах поэта.
Я только от поэта мог узнать, что пастуший костерок  на летней траве – клеймо на моем открытом сердце. И для меня верой на земле было слово поэта.  И обгоревшие одуванчики, ромашки, тысячелистники вокруг того места, где вчера горел костер,  –  это мои отпылавшие ангелы.
Я еще не знаю боли, потому что мое рождение землею еще только предстоит.
Но в грядущем, когда я окажусь на  земле, по этому клейму я отыщу свое сердце в мире.
Зеленую ли траву найду здесь и цветущие деревья? Или золу? Или пепел сожженных миров, которые пас на восходе мой подпасок?
И какое слово скажу я тогда – родившийся землею, а потому – увидевший пепел миров, сожженных   до моего рождения? Я крикну – от ожога на сердце, и во вселенных останется только мой бесконечный крик, который не услышит никто: потому что никого  я не наделил вещим слухом.
Я безмолвствовал всегда: при вашей жизни я не сказал еще ни слова. Ваши религии были вашим поиском меня в часы несчастий ваших, чем вы и были угодны мне.
В другом конце своей бесконечности, куда вы не могли бы добраться никогда, я содрогался даже от крика младенца в колыбели. От моего бесконечного крика не содрогнется и куст, потому что этот куст к тому времени станет пеплом.
Земля превратится в пепел; и я воплощусь в этом пепле, из него я сотворю себя.
И тогда, омыв руки своими слезами, создавая себя из пепла, я вспомню каждого из вас.

ЖЕСТЬ
Заглянув в свою память, увижу крик петуха среди ночи в деревне, где не было никого. Только крик петуха останется во мне от всей деревни, и в день нового творения света я первым делом сотворю тот петушиный крик, который и возвестит новой земле о наступлении часа творения.
Заглянув в свою память еще раз, увижу божью коровку, прилетевшую на ромашку, хотя и ромашка, и божья коровка будут уже пеплом. Но я, творя новый свет, божью коровку сотворю прилетевшей на ромашку, которой  коснется ветер, еще не переставший пахнуть гарью минувших миров.
Я загляну еще раз в свою память, где увижу ягоды земляники  на ладони у  жестянщика, чью могилу  не знал уже и бурьян. Я захочу и при новом творении света создать землянику, но мне придется создавать ее на ладони у жестянщика, значит – я сотворю для нового света и жестянщика, и верстак для него, и жесть, и наковальню,  и правнука его – поэта.
Я буду заглядывать в свою память бесконечно. И увижу там среди тысяч испепелившихся могил босого юношу, который нес на гору тяжелый деревянный крест. Я не смог ему помочь, потому что я сам был тогда еще младенцем, и меня пречистая женщина несла на руках – вслед за тем, кто нес тяжелый крест. Он долго – половину вечности – шел в гору, где его руки и ноги пригвоздили к кресту. Но и тогда я не мог его спасти: я был уже стар, я был уже задумавший новое творение света; и я видел, что взошедший на крест и не роптавший пишет свою поэму обо мне кровью, а я никогда не вмешиваюсь в дела поэтов: родив их на свет, я навсегда их оставляю одних.
Я видел среди остывшей золы четыре кровавых уголька; то были четыре   раны взошедшего на крест, которые сохранило мое испепеленное сердце. Из этих ран я непременно сотворю того, на чьем теле они были оставлены, а уже он и в новом мире будет писать свою поэму обо мне; и скажет, что он воистину пришел в мир второй раз.
Вижу я и сон того, кто лежал в пещере, завернутым в плащ; а в его сне я вижу себя: я не похож ни на кого, я весь состою из любви ко мне того, кто видит сон, и его жены, первой на свете поверившей в его сны.
Я не протестую против того, чтобы меня  видело человечество  таким; я благословляю себя и такого.
А проснувшись от сна того, кто лежал в пещере, нахожу возле четырех кровоточащих ран-угольков среди пепла  луну – наполовину обуглившуюся.
Когда я буду заново творить свет, я сотворю и сон  завернутого в плащ, и себя такого, каким он видел меня во сне; и луну своими слезами очищу от золы и пепла.
В памяти своей увижу, как поводырь-младенец в пустыне водит за собою племя. У младенца обожжен язык: он съел ягоды, но не знал, что эти ягоды – с уже обуглившейся земли и эти ягоды – угольки.
Земля, которую хотело увидеть племя, была уже  золой – в моем грядущем, вот и не отпускала пустыня  ни поводыря, ни его племя, потому что и сама пустыня существовала только в слове поэта.
Я из слова поэта заберу пустыню и вновь сотворю в ней племя, которое водит поводырь в поисках  обетованной земли; а за это время я успею сотворить и саму обетованную землю.
В новом мире я сам сотворю всех, кто вами уже был сотворен из вашей любви. Возле пепла минувшей земли я не отвергаю их.
Я с вами разговариваю из грядущего, уже наклонившись над  пеплом, в который превратилась вами  же сожженная земля; я видел землю в ваших сердцах, черных от злобы – и я увидел землю обуглившейся. И вот я в грядущем стою над  пеплом, собираясь сотворить новый свет.
И прежним богам  говорите  то, что сегодня узнали обо мне  от моего поэта; донесите и до них весть о новом творении света.
Каждое мгновение жизни человечества на земле, каждый листочек, каждую травинку я вижу перед тем, как из пепла, оставшегося от земли, сотворить себя.
Узнав вас однажды, я вас никогда не забуду; как вы, узнав однажды, что земля – это я, об этом не забудете никогда.
Из своей памяти я буду творить себя;  а в моей памяти не умер ни один человек, не погас ни один восход, не замолк ни один плачущий младенец, не увял ни один  листочек – даже летящий с ветки, но подхваченный ветром.
Как ветер подхватывает на лету опадающий лист, так и моя память подхватывает жизнь каждого из вас.
Во мне нет смерти; у творения мира нет начала и нет конца. Об этом говорю вам сегодня из будущего, держа в руках пепел земли и готовясь сотворить новый свет.
В грядущем, которое происходит сейчас, как и прошлое не перестает происходить сейчас, земля – есть пепел в творящих руках; и из этого пепла я творю себя. Если бы я когда-либо не творил себя, ничего  не могло бы существовать.
В грядущем в пепел превращено все; не сгорел только кусочек  березовой коры; на ней выведена вся моя книга о том, что я земля.
Если я земля, то, творя себя, я вновь сотворю себя только землю; а творить я могу только себя.
Мир существует ради тех, кто о моем мире говорит небывалые слова; кто в выжженной земле видит клеймо на моем открытом сердце; кто видит будущую землю – кучей золы, но над этой золой не устает узнавать мои творящие руки.
Конца творения нет, как нет и его начала. Но, возродив в новом мире все – до последней былинки, я не буду знать, из чего создать поэта, творящего невиданные очертания мира в ваших сердцах; одаривающего смыслом даже шелест  листвы,  продлевая этот шелест в вечности, как и жизнь вашу – тех, кто слышит этот шелест – как мой голос.
Поэт не моим голосом наполняет шелест листвы, грохот  горного обвала, журчанье ручья, ночной крик петуха; но он мой голос наполняет криком петуха, возвещающим  о начале нового творения, журчаньем ручья, говорящим о бесконечности истины творения, грохотом  горного обвала, кричащим из будущего о разрушении мироздания, шелестом  листвы, не способным утаить то, что загробного мира нет, что прошлое, настоящее и будущее происходят одновременно.
И мне, стоящему над пеплом, оставшимся от земли, не из чего создать поэта; а без поэта мне незачем создавать новый свет.
Я сотворю поэта из его же слова о себе – раньше меня творящем мой мир. Испепелилось ли это слово вместе с землей?  Или осталось оно  мерцающим угольком среди остывшего пепла?
Творящее слово поэта я отыщу лишь тогда, когда, находясь  возле пепла сожженной  земли, я в прошлое посмотрю – как в будущее, и увижу мерцающее слово.
И я говорю вам: пока слышите меня и видите меня, не золото и серебро копите в своих сердцах, а больше сияющего слова поэта вместите  в них. Тогда не обуглятся они; тогда я не уподоблю землю вашим обуглившимся  сердцам; а если я не уподоблю – то и земля не сгорит.
Тогда и над пеплом земли я буду склоняться не в будущем, а в прошлом; и в прошлом же из пепла буду творить себя землею.  И тогда воистину земля  будет мною, потому что она и есть я, хоть в прошлом, хоть в будущем.
Всей тайны творения не узнает никто; ваш ум не вместит истины, не имеющей ни конца, ни начала.
Творение мира – как пишущаяся книга поэта;  чем она завершится – не знает и автор.
Говорю вам сегодня из испепеленного грядущего: смертно все сущее и несуществующее. Смертен и я – творящий миры и минувшие, и предстоящие. А существование человечества на земле совпадает с мгновением моей смерти. Ваша жизнь сотворена из моей жалости к себе – умершему.
И ваша душа мной сотворена из той же моей жалости к себе.  И не потому ли вы лучше всего любите усопших? Не потому ли вам печальнее всего при воспоминании о смерти?  Не потому ли вам тревожнее осенью, когда деревья, поля, луга и небеса проносят мимо вас свою смерть?
Но разве может не быть похожим на меня мой мир – и умирающий, и отвергающий вечную смерть?
Вы смертны потому, что ваша жизнь совпала с моим умиранием.  Но вы живы потому, что мгновение моей смерти равно вашей вечности.
Но вы счастливые, потому что это – самое лучшее время в моей вечности.
Посмотрите на осеннее дерево, проносящее мимо вас свою смерть. Как нарядна его смерть, как торжественна его печаль. Вы печальны  возле осеннего дерева потому, что оно напомнило вам  о вашей неминуемой смерти; но само дерево радостно, потому что оно не знает о том, что его осеннее умирание – это смерть; дерево знает только о своей вечности; лишь о вечности дереву напоминает  осень.
Вы меня могли полюбить только умершего, потому что и вы – только умирающие. Только умершего вы могли меня жалеть.
Лишь ненавидевшие меня не знали о моей смерти;  и ненавидели меня за то, что я вечен.
Я лишил их счастья жалеть меня – потому что мне не нужна была жалость, исходящая из злых сердец.  Такая жалость очернила бы, осквернила бы мое умирание; омрачила бы торжество на земле.
Когда я умирал, земля оставалась мною. Земля – семя мое; потому что и рожь, и трава, и дерево, и птица рождаются из своего семени. Так и я, умирая, вновь рождаюсь из семени своего. Потому земля и есть только я.
Даже будучи кучей пепла в грядущем, земля  сохраняла себя цветущей, живой, торжественной.
Так я, воплотившись в земле, протестовал против себя – умершего. Так земля, уже лежавшая кучей пепла  у моего изголовья, не умирала в вашей жизни, в ваших глазах.
Но оттого, что земля пеплом лежала у моего изголовья, она и цвела ярче, и плодоносила обильнее.
Если бы она не знала о своей гибели, уже свершившейся в грядущем, то застыла бы – как ваши каменные и деревянные идолы. Если и были они мною – то лишь мною – умершим навеки. Но я не умираю навсегда.
У моего изголовья – в грядущем – растет ветла; веточку, сорванную с дерева, которое было спилено на дрова, из вашего настоящего в мое будущее принес последний человек из того народа, которому уже не было места в  мире.
И он воткнул ветку в пепел, оставшийся от земли, – и  прижилась ветка, взошла. У нее не было корней, которые мог бы опалить горячий пепел. Но когда выросли корни, остывший пепел вспомнил, что он был землею; и что он будет землею.
Исчезнувшие народы первыми видят землю – испепелившейся; я ими был раньше, чем я был другими народами, потому они и вернулись ко мне раньше других.
Исчезающие народы уходят не в прошлое, а приходят в будущее; и приносят с собою ветки, сорванные ветром с кладбищенских деревьев, старые лодки, верстаки,  куски черепицы, камни, бревна.
Из народов, исчезнувших с земли,  я соберу племя, которому тоже пошлю слово о том, что я сам есть земля. Уходя в меня, исчезнуть невозможно.

ЗЕМЛЯ
Когда вы обретаете меня, разве с неба вы меня спускаете; разве я не был уже с вами рядом – на земле? Разве, видя гроздья рябины под снегом, вы не видели, что я рядом с вами, что и кровь моя живая не стынет не только в ваших венах, но и под снегом; что жизнь моя, творящая миры, постоянна и повсеместна?
Так много меня, сколько меня сегодня, у вас уже не может быть никогда и нигде.
Прежние книги шли за мною вслед, по моим тропам, мимо моих рябин, светящихся под снегом. Я не отвергаю эти книги; потому что я не отвергаю ничего из того, что не я создал.
Но я отвергаю дьявола, впившегося в эти книги, марающего их. Я отвергаю дьявола, отрицая его существование.
Когда дьявол прикасался к прежним книгам? Не тогда ли, когда, прикрываясь ими, одни люди заживо сжигали других, прогоняли их с родных земель, топили в болотах, гноили в заточении, убивали в войнах?
Сегодня я дал вам знание, недосягаемое для дьявола; сегодня я вывел вас на новую дорогу, потому что старые дороги заняты дьяволом; он никого не щадит, он сокрушает и сердца, и храмы.
Только  правду несет вам мое нынешнее слово: я на земле и я есть земля. Расскажите об этом всем языкам человеческим; и ваши языки, узнавшие правду,  не исчезнут с земли; и ваши народы, посвященные в эту правду, не умрут, потому что невозможно умереть во мне, как невозможно умереть в истине.
Настоящее – это то, что я вверил человечеству; настоящее – то, о чем я не тревожусь так, как о прошлом и будущем. Самому человечеству я дал волю быть мною в помыслах и делах его. Но сегодня говорю: я не давал человечеству волю быть мною – надо мной.
Я дал человечеству волю: быть или мною над собой, или превратиться в ничто. Я не веду человечество никуда, я оставил ему место в настоящем. Но человечеству не  принадлежит минувшее и не принадлежит будущее.
Земля – мое настоящее; вы на земле, значит – во мне. Я иду, а ваше предназначение – оставаться на своем месте.
Я оставил вас друг другу; одарил вас знанием; одарил волей – для того, чтобы вы хранили друг друга. Это бы значило, что вы стали мною.
Я предписал каждому из вас быть мною только над собой,  но я не предписал вам быть мною над другими. Другие тоже могут быть мною сами над собою; а над всеми вами, когда вы неделимо едины, могу быть собою только я; потому что только я могу быть собою над собой, а вы, когда вы неделимо едины, во мне.
Каждому из вас я даровал отечество; но многие из вас вручали отечество свое дьяволу, и он вашу родину превращал в пепел и золу. Тогда на это место приходил я; и собою заселял это место. Ваше отечество, отданное вами дьяволу, я превращал в пепел вместе с дьяволом. На испепеленном месте я  буду создавать идеальную землю.
Я говорю с каждым из вас об идеальной земле, которая грядет: истина моя, явленная вам, непобедима. Я обращаюсь к каждому из вас, потому что каждого из вас я  знаю только на вашей родине. Невозможно знать меня, не имея в сердце родины. Поселяясь в вашем сердце, я прежде всего поселяюсь на родине вашей, если она есть в вашем сердце.
Я долго искал в человечестве великое племя – среди тысяч народов. Их много – потому что я долго искал свое племя; искал его и среди отдельных людей.
И я буду вечно создавать новые племена, видя в каждом человеке своего соплеменника; видя в каждом человеке народ; видя в каждом человеке вестника, способного возвестить обо мне.
Я на землю посылал неповторимые народы, надеясь в каждом из них воплотиться, но ни один народ этого не постигал, не очищал себя, чтобы быть готовым к моему воплощению в себе. Сегодня поэт – весь такой народ.
Он не пишет эту книгу для вас; он пишет эту книгу для меня. Поэт не заботится о вас, потому что о вас могу заботиться только я, велевший донести до вас откровение, в котором – воля моя.

ПЕСЧИНКА
  Я с вами говорю голосом каждой песчинки; и каждая песчинка в моем мире может быть моим поэтом. И когда говорит моя песчинка устами присланного мною поэта, несущего песчинку на своем плаще так же, как он несет в себе дар от меня, слушайте  песчинку мою – приносящую вам откровение.
Я – земля; но я  же и песчинка на земле. Мир – это весы, на чьих чашах – добро  и зло. И если зло окажется тяжелее, то я тут же  перелечу на  чашу добра. Творящая сила – невесома, неприметна и видима только глазу творца. Я невесома, неприметна и потеряна;  но я никогда не исчезаю. Я не слетаю с плаща поэта, который не отходит от того места, над которым застыла чаша добра.
Так и каждый из вас, зная, что он не более чем песчинка, если даже я только песчинка в своем мире, пусть будет ближе  к  чаше добра.
Тоскую ли я о своей пустыне  – оказавшись на чаше весов мироздания,  на которой – горы, тучи, города, океаны, а моя пустыня – на  другой чаше?  Как мне быть, если моей пустыни  нету со мной?
Одно мне предначертано: остаться здесь – и во имя моей пустыни: чаша зла, если перевесит, может улететь в  бездну, унося с собою не только пустыню, но и забрав с собою города, горы, океаны и хлебные поля.
Если однажды  это случится, то я, песчинка, сохранюсь на крыльях ветра; я невесома, неприметна, незрима, необременительна.
И сотворивший себя во мне, оставшись без тверди во вселенных, без места, куда может прийти в любой час, ступит на песчинку, которая и станет новой землею.
 Сегодня я учу землю быть мною, песчинкой, в бесконечности: меньше места занимать в вечности, чтобы оставалось в ней больше места  творцу миров.
Я учу землю быть песчинкой; быть незримой, необременительной, неприметной; только такой может быть и истина.
Меня в вашей жизни сегодня так же мало, как песчинки в огромной пустыне. Вы можете обходиться без меня; но я – каждая песчинка и пылинка, попробуйте обойтись без всех песчинок и пылинок.
Я – как земля, уменьшенная до песчинки, уменьшился в жизни человечества.
Но вам, когда будет невыносимо, также трудно будет найти меня – как песчинку в огромной пустыне.
Собирая себя воедино, я сжался до песчинки; я уменьшился до песчинки; я увеличился до песчинки. Чтобы разделить не могли, чтобы отличить не могли от других песчинок и вместе со мною, неприметной песчинкой, боготворили всю землю. Видящий меня – творящего  миры в песчинке – и  есть мой поэт. Пророков много – как песчинок в пустыне; поэт один – как вся пустыня.
И эта книга – как песчинка от моей истины; но сегодня эту песчинку я сам положил вам на ладонь – сотворите из нее гору, ведь и  вы – творцы.
Сколько песчинок на земле – столько у меня миров во вселенных; столько у меня самих вселенных. Необъятные миры  мои сжались в песчинки.
Из бесконечного числа миров, рожденных во мне, создан нынешний мир; создана земля нынешняя.
Я,  песчинка, сегодня на плаще того, кого я избрал нести истину в мир, кого задела песчинка, улетая в бездну…
Я  песчинка  на плаще поэта, несущего истину.


ЛУНА
Часто ли вы слышите смертный холод, исходящий из лунного сияния? Видите ли гробовое молчание луны, знающей  откровение о вечности?
Но сегодня пришло время и луне сказать свое слово, как пришло время сказать обо мне – песчинке, дереву, камню, закату, росинке, степи, яйцу, оврагу, дороге, следу путника на песке, зною, молоку, лошади, ягоде, рыбе, глине, огню, грозе, шерсти, кладбищу, колесу, звезде, золе, комару, слезе, цветку, океану, ветру, овце…
Все сущее сегодня говорит обо мне; говорит как часть меня. Так и луна:
«…Если он уже сказал обо мне, что я – искорка, вылетевшая из трубы, когда он топил печь в безлюдном доме,  –  значит, я и есть искорка, вылетевшая из трубы;
если он сказал, что и он смертен,  – значит, я плоть его – умершего. Потому я и сияю в ночи, сумраке. Разве не подобен ночному сумраку – сумрак могилы? И умер ли он, если он сияет даже из могилы?
Небо ночное, сумрачное – есть могила его, если он сам говорит о том, что он смертен.
Но он – умерший  светит себе – живому. Не греет себя, потому что у сияния нет слова, а греет только слово.
А если и греет сияние, то лишь сияние завтрашнее, когда солнце успеет само согреться возле  земли. Если бы не было земли, кто бы знал, что солнечное сияние – теплое,  то есть завтрашнее, непременное, вечное?
Могут ли души людские  возноситься в небеса, если в небесах не знает покоя даже умершая плоть того, кто сотворил миры?
Что есть полнолуние мое? Это – он, который есть земля, вглядывается в себя ушедшего, покинувшего мир; это – прошлое догоняет в вечности грядущее, минуя настоящее. 
Он покинул мир в прошлом; но его прошлое, когда он покинул мир, есть и его будущее, когда он этот мир покинет.
Полнолуние – это он вглядывается и в прошлое свое, и в будущее, приблизив к себе плоть свою вчерашнюю, но не отвергаемую им.
Вы ищете его в небесах; но он уже умер в небесах; и он уже ищет вас на земле.
       Когда ищете его в небесах, преклоняетесь перед ним  – вчерашним, а он, завтрашний, ищет вас на земле, потому что он себя ищет в ваших сердцах – таких, какими  он  их  задумал.
Что вы хотите увидеть – касающиеся руками и ногами его усопшей плоти, которая лишь издалека светла, потому что она воистину далеко?
Только оставаясь на предписанном ей месте, луна светит земле.
Разве вы видите свет – приблизившись к луне, коснувшись ее сапогами? Коснувшись умершей плоти неумирающего творца миров – вы можете увидеть только смерть. Нужно ли вам видеть смерть неумирающего творца миров?  Не лучше ли вам вбирать в себя сияние его – не умирающего даже после смерти?
Когда вы поклонялись светилам, вы поклонялись его смерти – сами того  еще не ведая.
Но когда вы поклонялись своим каменным и деревянным идолам, вы поклонялись своей вечности, потому что безжизненные идолы, созданные вами из умерших камней и деревьев, умерли вместо вашей души. После того, как идолы забрали себе смерть вашей души, она обрела вечность.
При лунном свете, высвечивающем истину, говорю вам: идолы не противны творцу миров, потому что вы благодарили идолов, поклоняясь, за вечность души, полученную в дар от жертвенных идолов.
Я, луна, светла, потому что создавший миры не перестает видеть луну; потому что для него не существует прошлого.
Он не перестает смотреть на луну – и луна только потому  светла; и потому дьявол не узнает о том, что существует умершая плоть того, кто никогда не умирает.
И не перестает дьявол гореть в холодном огне лунного сияния. Пока лунное сияние боготворят поэты, для дьявола это сияние будет оставаться адом.
Бессмертное сияние  умершей  плоти того, кто не может умереть, – ад  для дьявола, которому нет места ни в прошлом, ни в будущем.
И для того он умер, чтобы дьявол не переставал  гореть в огне. Не прах ли дьявола – безжизненная пустыня? С нее успела улететь вещая песчинка, в которой воплотилось мироздание…»
Я всегда слышу  живое сияние луны.


СЛЕД
След того, кто босиком прошел по земле, назвавшись моим именем, не знает о том, что  оставивший его более не вернется на землю, хоть и обещал.
И я, жалея осиротевший след, посыпал его пеплом будущих миров, укрыл его лопухом и крапивой  нынешнего мира.
И след обожествляет крапиву, лопухи, репьи, хранящие его – лишь бы никто не истоптал.
Этот  след идет за тем, кто оставил его. Но – идет в другую сторону. След путника  на земле уходит от него.
Его след растерялся на перекрестке; не знает более – куда идти; и чтобы не обидеть ни одно из направлений моего света, след остановился: он узнал, что такое –  земля.
Что есть жизнь? Создал ли я ее? Во мне все уподобилось мне; все пожелало стать  мною. Я никому не запрещал становиться мною – куст  ли это, ржаное ли поле, гора ли или это след страдальца, узнавший, что в первый  же миг своего появления на земле он достиг своего предназначения; он пришел; ему отныне не надо уводить никого – ни за собой, ни в обратную сторону, ни в небеса.
Сделав первый шаг по земле, любой соприкасается с истиной, которая в творце, а он сам – земля.
Есть ли след того путника – и мой след? Есть ли это и мой путь?  Ведет ли этот след туда, где я, земля, – уже пепел, то есть ведет ли туда, где заканчивается моя истина, чтобы начаться снова? Ведь смерти и воскресению я отныне учусь у  своего рукотворного мира.
Или это – мой путь оттуда, где я был испепелившимся? Если это путь оттуда, то куда я приду по чужому следу, оставшемуся от босых ног путника?
В моей вечности нет  времени, чтобы я мог ходить по чужому следу.
Вы ждали его на свою родину; он и отправляется на вашу родину, разрывая мой мир на части – где приняли его и где не приняли, куда он дошел и куда не дошел, где была  высокая гора  и  где  была лишь выжженная пустыня.
Но я могу идти только на свою родину; я и сам есть моя родина, где каждая травинка и каждый камень – это я, где не могут меня не принимать; где даже след, оставшийся от босой ноги назвавшегося  моим именем, стал  печатью на  сердце моем.
Ты, оставивший этот след, обещал вернуться; но твой след вернулся раньше тебя, чтобы за тобой не прийти; чтобы по нему было кому идти; чтобы по нему мог пройти я – который не может идти ни за кем вослед.
Пеплом, взяв его из грядущего, посыпал твой бледный след; я посыпал его и песком нынешних выжженных пустынь.
И не оставил никакого следа, потому что по моему единственному писанию – человечеству уходить некуда.
Твой след остыл от твоей озябшей ноги; твой след остыл на твоей озябшей дороге; я горячим пеплом будущей земли осыпаю твою озябшую дорогу; я укрываю твою  дорогу лопухом и крапивой нынешней земли.
Ты мне ноги омывал утомленные; ты мне омывал ноги после трудного пути, накануне нового пути по  миру. Омывая мои ноги, ты омывал белый свет, созданный из меня. Омывая мои ноги, ты и себе омывал ноги, потому и открыт тебе путь, чтобы ты входил в любой народ на белом свете, созданном из меня.
Но я говорю из будущего о твоем следе на земле, не возвышая тебя ни над кем; и  твой след я не возвышаю над травами, камнями, полями, деревьями, ягодами. Если и возвышаю твой след, посыпанный пеплом  и укрытый лопухами, то только лишь тем, что я не отделяю его от своего сердца, от плоти своей и своей памяти, как не отделяю камни, деревья, пески, цветы, ягоды, восходы, дожди.
Но я   сегодня иду один в сторону твоего окровавленного креста, принесенного тобой на гору. Я иду снимать с твоего креста мою невинную гору Голгофу; болит, истекая твоею кровью, моя Голгофа, которая – в сердце моем.
Но не умерла моя гора  на твоем кресте; она плоть моя, а я не умираю, пока не дописана моя истина; пока не наступил час моего испепеления; но и после испепеления я не погибаю.
Я гору свою держал на кресте, чтобы ты успел добраться ко мне и прочитать мою книгу, потому что ты не пожалел своей крови, чтобы прочитать книгу обо мне, написанную во мне.
Потому и горы мои высоки, что возвышаются на кресте; потому и край твой беспрестанно кровоточит. И я не снимаю твой край с окровавленного креста потому, что я не хочу отпускать тебя на крест из своего сердца; не хочу отпускать тебя из  племени, которое я готовлю, чтобы ему отдать  свое слово. В этом племени я отвожу тебе то место, за которое  ты заплатил жизнью.
Я спрятал твой след; в вечности не осталось ни мгновения, чтобы уходить по нему и возвращаться по нему.

КАМЕНЬ
В грядущем пепле я нашел камень.
И в горячем пепле этот камень оставался холодным; и в остывшем пепле камень был горяч, обжигал мои руки.
Если и вновь сотворенные мною горы, степи, пустыни и океаны станут пеплом и золой, то этот камень сохранит себя и в новой – другой – вечности.
Я узнал его; это была воля пророка; это была вера пророка в себя, воплотившаяся в камне.
Его избивали камнями те, кто поклонялись идолам; о нем плакали идолы, осуждая и проклиная тех, кто бил пророка.
Идолы отвергали тех, кто им поклонялся, кто их защищал от нового поэта; идолы начинали поклоняться тому, кто рушил их.
Если бы он был воистину видевший меня – не во сне, а во всех временах, он бы принял идолов в свою веру, потому что идолы были приняты в меня – как деревья, камни, пески, реки. Идолы, воздвигнутые  из мертвых камней и деревьев, даже возвышавшиеся над землей, уже были принятыми в меня, как прах усопших деревьев, камней, людей, птиц; они уже были мною.
Но не ему была послана моя нынешняя книга, потому он отвергал идолов; идолы плакали о нем, но он камнями бил их.
И я взял   камень, в котором воплотилась вера пророка,  с собою; он у меня возле сердца, я несу его туда, где сотворю новую землю, где уже сегодня обжигаю руки о пепел  нынешней  земли.
Пусть на него опирается человечество, узнавшее сегодня обо мне; я не отвергаю ничего из того, что укрепляет мою твердь в ваших сердцах.
И в этом камне, которая есть воля и вера пророка,  я воплотился.
Потому этот камень сегодня говорит обо мне наравне с песчинкой, деревом, былинкой,  горой, огнем, луной, глиной, ветром, восходом, грозой.
Но будет час, когда, оторвав от сердца камень – воплощение воли пророка – я брошу его на чашу весов, где моя истина противостоит чаше дьявола, если дьявол бросит на свою пустую чашу громадные осколки идолов, разрушенных пророками.
Если задумаю вернуть в мой мир  язычество, то первым язычником стану я сам; и буду безоглядно поклоняться нерушимому камню, в котором воплотилась воля пророка, увидевшего мое слово в своем бесконечном сне.

КРОВЬ
Вы  ждете от меня чудес – в доказательство моей  истины. Вы ждете от меня лжи, потому что, совершив то, что вы считаете чудом, я солгу вам: я не знаю о другом чуде, кроме земли, в которой воплотилась моя истина.
Не чудо ли – кровь, если она не перестает течь в бесконечность, унося с собою любого из вас?
Я верю  в себя, а все сущее – во мне.
Моя вера в себя – есть основание миров и бывших, и будущих, и нынешнего.
Мой кровный брат – все человечество; мои кровные братья – звери, рыбы и насекомые, умеющие дышать и узнавать сотворенное мной бытие. В них я влил до последней капли свою кровь; я сам теку кровью по вашим жилам.
Слово, ныне  творящее миры,  во мне последовало после появления первой капли крови. Чем была  творящая кровь? Это мой взгляд покраснел, устав видеть перед собой пустоту.
В первой капле крови отразилось все бытие – и прошлое, и будущее; и это творящая капля крови потребовала творящего слова отвержения пустоты.
Кровное породнение ли со мною – кровь, проливаемая вами? Или – это возвращение мне родства?
Ваша гибель не угодна мне. С пролитой вами кровью я проливаюсь в бездну – и дьявол ликует, видя меня, вытекающего из ваших смертельных ран.
Ваши раны – радость для дьявола;  он гнездится в ваших ранах; он гнездится в вашей боли.
И я, вытекая кровью из  ваших ран, забираю вас в себя,  оставляя дьявола в пустоте. Вы сочинили дьявола, но я не отдаю вас ему – ни живых, ни мертвых; ни злых, ни добрых.
Знаете ли вы – куда я теку через тысячелетия, народы, племена; сквозь человечество? Куда я стекаюсь, собирая себя по вашим сердцам и по вашим временам?
Я направляюсь  к последнему человеку, который увидит, что конца света не будет; но будет новое творение света.
В  вашей крови вы меня  несете к моей истине, которая есть и цель моя. Потому не умираете вы в тысячелетиях; потому не умирают тысячелетия возле вас. Тысячелетия вашего существования на свете – это вечность терпеливо ожидает меня возле вас,  зная  о том, что я ныне в  ваших венах  и  сердцах.
Что несу по вашим венам через тысячелетия? Родство свое несу к последнему человеку на земле!
Не отцом ли своим я назову последнего человека на земле? Не к отцу ли  теку по вашим венам, не обходя стороной любые ваши сердца?  Так я отучу  мир от сиротства при мне – живом, единородном родителе всего сущего на свете.
Не последнего ли человека  я в конце миров обожествлю?
Но до конца миров, направив себя  животворящей кровью  по жилам и злых, и добрых, и великих, и ничтожных, я никогда не обожествлял человека; если все вы были  моими кровными детьми, я или всех вас называл – собою, или не называл собою никого из вас, как бы вы ни называли себя сами.
Ни в одном сердце не встречал я дьявола; но я не запрещал ему быть возле вашего сердца, где не было меня, потому что я был в сердцах и венах ваших; а там, где не было меня, была одна пустота.
Что есть тревоги ваших сердец, где я бывал, не покидая их, пока вы живы? Не я ли это, ночуя в вашем сердце, на миг сомневался в своей истине, которая гласит: я во всем сущем, я есть земля?
Но все сущее протестовало против моего сомнения; но земля протестовала против моего сомнения; но каждая капля крови знала только  о том, что она – это я.

ЯГОДА
Похожи ли две ягоды на две капли крови?
Я сотворил ягоду наподобие своей кровинки, а потом сотворил весь мир.
Отныне ягода – это и кровинка, спекшаяся на моей  руке; ягода – и полнолуние в небесах – потому что ныне все  стало  той истиной, что я есть земля и все сущее на земле;  я давно  завершил творение; но как поэт я  не завершаю его  никогда.
 Я сотворил мир таким, что и былинка без  моей воли не шелохнется; но – как поэт – говорящий о том, что и былинка – я сам, я творю для вас свободу вашу, когда вы можете капле крови творца уподобить простую ягоду; когда вы простой ягоде можете уподобить каплю крови творца. Когда вы видите  белый свет – таким, где сам я поэт, конца света не будет вовеки.
Конец света объявил творец-судия; но творец-поэт – объявляющий, что он есть земля, говорит вам: его свет не закончится никогда.
Птица, вылетая из гнезда, как из сердца творящего, находит на лету ягоду – дар божий; и вы, находящие – как птица ягоду – истину обо мне,  слушайте откровение ягоды: «Я не смею поклоняться  творцу миров, на чьем сердце я восхожу.
Я поклоняюсь ягоде, которая подобна мне,  потому что это истина. Я вижу себя в другой ягоде; я могу видеть себя только в подобном мне.
Лишь сотворивший нас может видеть себя – творящего – в каждом из того, что есть на свете…»
Ягоду я творил наподобие ягоды; дерево – наподобие дерева, колос пшеничный – наподобие колоса пшеничного, а колос ржаной – наподобие колоса ржаного.
Но вы не ищите свою родословную только в том, что подобно вам; вы истину не ищите в том, что похоже только на вас.
Знайте: ваша родословная восходит к ягоде, похожей на кровинку на моей  руке; ваша родословная восходит к моей кровинке.
И когда вы едите калиновый пирог и помните при этом, что ягода калины  подобна моей кровинке, вы становитесь роднее мне; и калиновый пирог вместе с вами вкушаю и я – как дар, присланный и мне самому.
Научив себя творить ягоды, потом я уже у ягод учился – поклоняться только себе, как одна ягода поклоняется только другой ягоде.
Научив себя творить деревья, цветы, пустыни, горы, реки, тучи, звезды, дожди – я у каждого из них учился тому, что могли они делать в моем мире.
А все они – могли  быть мною прежде, чем быть собою.

ОГОНЬ
 Мироздание,  которое заботится о своем благополучии, просится в меня, полюбив меня больше, чем себя. Таков в моем мире – огонь! Сегодня и вы свидетели голоса огня.
«Я хочу догореть  до того, как во мне окажется земля. Торопясь сгореть до конца, я опережаю  творящую волю; я сжигаю в себе то, чему еще  и не время гореть.
Во мне горит обветшавшее время, потому что каждому из вас явлена поэтом вечность: для того, чтобы каждый из вас увидел нетленную и несгораемую волю творца.
Я сжигаю пустоту, в которой прижился дьявол. Я не знаю его – он не существующий; но он знает меня – я существую. 
Но завтра я выжгу дьявола и в пустоте, потому что в той пустоте завтра окажусь я – догоревший до конца, потому что спешил догореть до конца.
Чтобы скорее догореть – я жгу небо; видите ли вы, как горит несгораемое небо в моем пламени; как оно уподобляется моему пламени; как небо радостно горит во мне – зная, во имя кого  я выбрал небо для сожжения; и ликует жертвенное небо, любящее творца миров больше, чем себя.
Дети, пасущие ночью лошадей на лугу, разожгли костер. Как высоко возносится огонь! Разве только хворост горит;  и разве не сгорает небо?
Я жгу небо, покинутое тем, кто сотворил его;  я жгу небо, не покинувшее творца.
И я, огонь, тоже часть творца;  он и из меня создал себя. И я, неприметный, но видимый ему, костерок  в ночном лугу, дорожу своим правом на творца миров.
И я когда-то просился в него, хотя в нем и без меня и тепло, и светло.
И он вобрал меня в себя; и он во мне жег себя, воплотившегося в деревьях и угле, но не отвергал меня,  просившегося в него.
Не так же ли и каждого из вас он не отвергает – и  тратит на вас себя?
И я, торопя свое время, сгораю – такова моя участь. И чтобы быстрее догореть, я жгу его нынешнего, чтобы негде было сгореть ему – завтрашнему.
Он и завтра отдаст мне на сжигание себя, лишь бы не отвергнуть меня; лишь бы никого не отвергнуть.
Но я отвергаю себя – чтобы не отвергнуть его; только есть ли у меня власть – отвергать себя, чтобы не отвергнуть его?
Он уже говорил с каждым и любым из вас из испепеленного будущего. Но я – огонь – сегодня восстаю против творца миров из цветущего настоящего; я из настоящего отвергаю себя в грядущем.
Я – вчера просившийся в творца миров, будучи костерком в ночном лугу, огнем в деревенской печи, пламенем лучины, мерцанием угольков в золе, сегодня прошусь из творца миров – будучи пламенем завтрашнего вселенского пожара.
Я прошу его – перед которым я лишь пламя спички перед ураганом – бросить в меня весть о будущем испепелении земли; я с любовью сожгу каждую страницу и каждое слово его страшного завета;  я с любовью к нему догорю возле его сердца.
И я  первым  уверую в каждое страшное слово его, вобрав в себя каждое страшное слово. Я за все миры вберу в себя каждое страшное слово творца миров; я за все сущее приму его веру  в страшное грядущее.
Я буду пришедшим от него, чтобы умереть в этом мире, в себе испепелив страшное будущее, где земля уже видится ему пеплом в его творящих руках.
Я – огонь; я говорю о том, что я вбираю в себя истину его, явленную сегодня.
Я – огонь; я уверовал; я поклоняюсь страшному завету его; и я хочу быть единственным, кто принял эту веру его; я один согласен на испепеление.
И я хочу догореть в сердце каждого из вас.
Я покидаю ад, куда вы отправили меня, но где я был один; если кто-то и горел в аду, то лишь я – огонь…»

ЯЙЦО
Если песчинка, дерево, океан, травинка, ветер, ягода, огонь не перестают быть мною, то я, кто есть земля, не перестаю быть яйцом; не перестаю учиться  у яйца быть собою.
Я зрею; во мне зреет истина, которой до поры предписано быть в скорлупе.
И вам до поры предписано быть в скорлупе; не быть курицей прежде яйца.
Но  вечно быть в скорлупе невозможно. Я вам путь открываю, чтобы вы выбрались из скорлупы – мое слово  вам дает свободу.
Но сегодня, пока человечество в яйце и оно само – яйцо, я  в ответе за человечество перед собой.
Но завтра, когда оно примет свободу от моего слова, оно будет в ответе за меня – передо мной.
Свободу от меня невозможно принять без тревоги за меня, без тяжелого бремени; свобода от меня – это я; это вы меня принимаете.
Я – яйцо, когда творю миры как единственный создатель; но я – птенец, вырвавшийся из гнезда, когда не перестаю творить невиданные миры как поэт.
Я вижу себя и яйцом; и птенцом.
Как птица я пролечу из прошлого в будущее на своих крыльях, без вашей помощи. Но кто из вас пронесет меня-яйцо – не разбив?
Кто из вас не уронит меня в будущий горячий пепел, оставшийся после сожжения миров?
Потому что и после испепеления миров  должно остаться яйцо,  хранящее в своей скорлупе источник несгораемой вечности.
Свобода, которую вы ждете от меня и вымаливаете у меня,  –  это я сам; ведь вы уже знаете о том, что без моей воли ветер соломинку не шевельнет. И как же вы хотите владеть моими мирами  без меня?
Выбравшись из одной скорлупы, вы попадете в другую скорлупу. Даруя вам свободу в себе, я не дарую вам свободу от меня. Она бы означала  гибель всего сущего –  без нового творения.
Потому  я сегодня и говорю о яйце, что яйцо в моем мире бесконечно; из яйца в моем мире выбраться невозможно.
Истина моя хранится в яйце; без скорлупы  она вытечет, как  желток.
Истина вечно будет оставаться в скорлупе – как вечная надежда на возрождение.
Лучше ли было бы, если бы я подал вам стекающий желток, а не яйцо? Так вот ваша свобода от меня означала бы, что я подал вам желток без скорлупы.
Лучше ли было бы, если бы яйцо разбилось, то есть – разбилось мироздание?
Говорю вам сегодня: яйцо бесконечно; и ничего нет  совершеннее яйца.
Теперь я знаю: в яйце я сохраню истину от вселенского пожара, в котором испепелится  отживший мир.
Кто из вас унесет яйцо подальше от пожара, пока в том пожаре буду догорать я?
У сердца ли унесет? В сердце ли? Или – сделав свое сердце  яйцом?
Как скорлупа бережет животворящий желток, так и закон мой бережет истину. Как яйцо не оставлю без скорлупы, так и истину о том, что я сам земля, я не оставлю без закона, мной написанного.
И вам говорю: лучше,  если вы язык свой уподобите яйцу; если молитву, обращенную ко мне-земле, будете  оставлять в скорлупе безмолвия. Молитва, вырванная из безмолвия, также не животворит, как желток, вынутый из скорлупы.

КЛАДБИЩЕ
Ищите покой для своих сердец,  встревоженных, сомневающихся во власти моей – вспоминая кладбище на родине своего отца.
С одной его стороны – пшеничное поле, с другой – сосновый лес. И поле, и  лес, посвященные  прежде вас в мою истину, знают: для умерших нынешняя земля – уже пепел; тот пепел, о котором я говорил вам из будущего.  Умершие – уже со мною в предстоящем мире, и они видят меня с пеплом  сгоревшей земли в руках.
Все усопшие  на кладбище как на  ладони моей.
И все человечество останется на моей ладони; и не будет у человечества другого места.
Испепелится земля, которая есть я, но – которая устала быть мною, но – которою устал быть я.
Я в грядущем – уже с каждым из вас – стою возле пепла, в него превратились миры, уставшие от меня и утомившие меня.
На одной моей ладони – кладбище, в котором все человечество; на другой моей ладони – пепел, среди которого мерцают неостывшие угли, вынутые мною из ада, они никого не сожгли в своем огне, потому что ад не был предписан  вам единственной истиной моей, его сочинили прежние поэты, не признавшиеся, что они поэты,  –  ни вам, ни мне.
И все вы  –  бывшие и будущие – станете свидетелями нового творения света.
Все вы – рядом со мною, потому что все вы – уже ставшие мной: глиной моей и песком.
Все человечество во мне – на ладони, которая – кладбище.
Кладбище – единственное – избежит испепеления на предстоящем вселенском пожаре; но это не ад, потому что человечество не окажется в том огне; я его предназначаю только себе – как очищение перед новым творением, как омовение.
Вы: прежде противоречившие друг другу люди; прежде уничтожавшие друг друга народы; отнимавшие друг у друга землю племена,  –  сегодня стали мной: моим песком и глиной.
А  песок и  глина не знают противоречий: они есть плоть моя и сущность моя.
В моем мире дождь не враждует с бурей;  песчинка не враждует с рекой; истина не враждует с другой истиной.
Смотрите  и вы, находящиеся  на моей ладони, которая – кладбище нетленное и несгораемое: ваша вражда осталась в том, что превратилось в пепел;  но вражда ваша и сожгла землю, которая  была мною. Но каждый из вас хотел стать мною, торопя назначенный час, когда бы непременно могли мною стать.
Вы смотрели на кладбище, но не видели, что я земля, и вы становитесь мною,  оказавшись в нем.
Но вы торопились стать мною раньше назначенного  часа.
Кладбище – место, прежде всех ставшее мною. Ладонь моя, спасающая вас – кладбище. Беспрестанно кружат черные грачи  и в грядущем, как они кружили в настоящем.
Грачи кладбищенские,  обуглившиеся  –  из цветущего настоящего земли – в ее огненном будущем. Если я знал  ангелов, то это были грачи.

ЗВЕЗДА

Звезда, отпылавшая тысячи лет назад, беспрестанно светит надо мной и днем, и ночью. Она светит, преследуя меня.
Я не помню эту звезду, хотя все звезды сочтены и в моих небесах, и в сердце моем.
И звезда не может напомнить о себе – потому что сгорела, потому что ее нет.
Не рана ли казненного идола – эта звезда? Не рана ли идола, которого не было никогда?
Не искорка ли, вылетевшая из-под копыт осла, въезжавшего однажды в Иерусалим?
Не черная ли это звездочка на лбу белой лошади, на которой из детства своего выехал мой нынешний поэт?
Не потерянный ли мною в пустыне народ светит мне  отпылавшей звездой?
Для того и рождаю я поэтов в человечестве, чтобы они говорили мне  о том, кто есть отпылавшая звезда, не перестающая светить надо мною.
Потому – даже когда  я забываю имена своих звезд, я не забываю имена своих поэтов, способных рассказать об отпылавших звездах.
Иные, пишущие книги, знают, из чего состоит моя звезда; но знают ли они – как поэты – из чего состоит место моей звезды, давно сгоревшей?  Знают ли они, из чего состоит память этого места о прежде светившейся звезде?
Не в назидание ли мне отгоревшая звезда не перестает светить? Не учительствует ли она возле моего пылающего сердца?
Не учит ли меня вчерашняя звезда – оставаться  на месте даже тогда, когда уходишь в небытие, истлеваешь, сгораешь, разрушаешься,  умираешь?
Оставаться на месте даже тогда, когда ты отвергнут и изгнан; только оставшийся на месте будет светить, если он и сгорел давно.
Что есть свет такой звезды? Это – место не покинутое, не брошенное светит о верной звезде, а не звезда преследует меня.
И я  учусь у такой звезды – не покидать свое место; мое место – истина о том, что  я есть земля и все сущее; мое место – время, когда я открываю вам истину. Вы – последние в моем мире, кто лишь сегодня узнает эту истину.
И я учусь у этого места – воплощаться в том, кто не покинул его. Если это – место звезды, то  истинно – становиться звездой, а не пустотой.
Я предписал это и вам: если я вас оставил на месте своем, не покидайте свое место.
Если своим местом я однажды избрал ваши сердца, то пусть они становятся мною, как место отпылавшей звезды стало сияющей звездой.
А чем становится место моего – уже изреченного слова истины?  Словом поэта! Слово поэта – есть сохраненное сияние моего уже произнесенного слова; если даже  мое изреченное слово вы отвергнете, то над вами всегда будет светить слово поэта – как надо мною светит звезда.

ЧЕРВЬ
Знаете ли вы, кто самый совершенный из тварей моих? Кто не боится жить во мне уже сегодня – не дожидаясь конца света? Червь!
 Червь уже сегодня видит в нынешнем мире конец света – и избегает этого мира, страшится его, как огненной геенны.
Он живет в моем сердце; он точит мое сердце  моим сомнением в том, что я есть земля; он точит мое сердце сомнением в   истине, которой – одной – и живо бытие.
Червь не знает, что совершает. Но меня, точа мое сердце, он заставляет творить еще более совершенный мир, когда я уже не буду сомневаться в своей истине.
Но для самого червя  я – истина единственная; все, что кроме меня, для червя – ложь; он не живет во лжи; потому что он – во мне; потому что только  во мне можно жить не во лжи.
Червь более всех тварей презренен в этом мире; неправедно презренен. Какое вам дело до того, кто мной сотворен кроме вас, если вам даровал я столько своего пространства? Но вы презираете червя потому, что он совершеннее вас – живя во мне; он не ведает сомнения во мне, который есть земля, где живет червь.
Но вы презираете червя за то, что он ползает тогда, когда ему и велено ползать; а вы ползаете тогда, когда вам мной велено другое.
Червь не знает ничего в этом мире, кроме сырого сердца моего – и  не знает сомнения. Вы знаете все и во всем сомневаетесь – потому ничего не умеете знать.
Вы – знающие цветение деревьев, спелость хлебов, зрелость ягод, влажность рек, сияние солнца, которое есть боготворение  меня небом, –  живете так, будто я – червь, а вы – это я, имеющий власть и над хлебами, и над ягодами, и над реками, и над солнцем.  Но  если вы – это я, то я сегодня даже червя возвышаю над собою, чтобы только вам показать истинное место ваше.
Говорю вам сегодня: пока не наступит грядущее, вы и будете жить так, как жили; но и червь останется ближе вас к истине. Червь так и будет жить в истине, а вы будете презирать его, который  в истине-земле.
Но червь совершенен еще и тем, что он не презирает вас – потому что в нем есть только я;  а в вас есть место, где нет меня; место, где нет меня,  наполнено презрением к месту, где есть только я.
Червь прячется в земле от вас; так и вы прячьтесь во мне от лжи, от которой вас, кроме меня, не укроет никто. Где есть ложь – это ваш мир; где есть укрытие от лжи – это мой мир.
Оставайтесь на своей высоте. Если живешь в истине – значит, живешь  в высоте.
Тогда  и подземелье червя – будет в ваших глазах высотой, потому что это – и в моих глазах высота.
Живите в высоте и помните то, что я сказал об истине червя – тогда вы будете помнить обо мне.
Каждому я дал свою высоту: и человеку, и зверю, и червю, и птице, и травинке; и никто не может оставить свою высоту так, как он оставляет свой дом, свою деревню.
И к червю я спустился сам – и он обрел высоту; и к птице я сам поднялся – и она оказалась наравне со мной; и перед травинкой я встал на колени – и она распрямилась возле меня.
Только человек не научился ни у птицы, ни у травинки, ни у червя – находить меня возле себя.
И все же не устаю говорить вам и из несуществующего прошлого, и из испепеленного будущего: прежде чем порадоваться своему величию, порадуйтесь величию моему. Вы – во мне; я – ваш дом. Будьте и вы домом для меня.
Прежде чем порадоваться своему величию, вспомните: не  с униженными, безвестными и ничтожными ли рядом сейчас нахожусь я? Тогда как вы можете быть – великими?
Если я вам оставлю свою силу и власть, но покину вас, что вы будете делать с этой силой и властью? Где вы возьмете столько любви, ведь и власть моя – любовь к сущему, и сила моя – любовь. Могу ли  творить человечество – не любя его? Вот и говорю вам сегодня: копите, собирайте, множьте любовь ко мне в себе – и вы  станете мной; и вы не бойтесь учиться тому, чтобы быть мной,  –  ни у травинки, ни у звезды, ни у океана, ни у червя.

КОЛЕСО
Катится невольное колесо туда, куда ведет телегу лошадь; на бездорожье на спицы наматываются грязь и глина.  Крутится невольная земля, как колесо телеги, туда, куда ведет ее моя воля. Не бывает ли часто и истина похожа на грязь и глину, ведь и глина, и грязь – это я, земля?
Живет ли каждый из вас – как колесо, ведомое лошадью, – ведомый истиной моей? Лишь живя, как колесо, вы придете туда, куда надо мне; а мне извечно надо только к истине. И тогда у вас не будет никакой преграды в пути.
Как колесу не дано быть лошадью, так и вам не дано быть вершителями истины; вам дано только следовать за нею.
Больно на ухабах, скользко на льду, вязко в грязи, но – первым прошел здесь я, везущий телегу, значит, только эта дорога – праведная, хоть на глину она похожа, хоть на грязь, хоть на песок  под колесом.
Сегодня оно в грязи и глине; но я – везущий телегу – уже вижу колесо – докатившееся до места; надо ли знать и колесу то, что знаю я?  Мало ли колесу только пути и беспрестанного соприкосновения со мною, который сам – истина?
Если я иду в грядущее, где уже вижу себя с пеплом в руках, то колесо возвращается оттуда.
Воля моя катит колесо из вечности.
Воля моя поворачивает вспять время, в котором обветшала истина, открытая от моего имени.
Вы оставайтесь  со мною в моем открытом пространстве, с этой книгой моей.
Что пишет мой поэт? Разве не было все написано поэтами уже вчера? Знайте: сегодня он – вчера пишет; потому что письмо его не только будущему предназначено, но и прошлому.
Потому что после этого письма прошлое уже не останется таким, каким было  до этой книги.
Лишь колесо не перестает катиться за вами; воля моя катит его.
За вами из будущего пришла и моя книга – и я вернул ее вам, как и прикатил из будущего колесо; и не перестаю катить  колесо из будущего; так и книгу не перестаю посылать вам в каждом новом,  и мне неизвестном озарении поэта, хотя на свете ничего не происходит вопреки воле моей.
Когда вы в лесной глуши  и впрямь молились колесу, вы молились бесконечному  возвращению моему.

ЦВЕТОК

Цветок живет – не зная о том, что существуют зло и суета. Потому – есть ли они, если о них не знает цветок?
Даже возле убитого воина на поле брани  окровавленный цветок не перестает быть красивым, не узнает о существовании зла.
Цветок, живущий во мне, не знает и о моих тревогах. Цветок, живущий во мне, отвергает меня – живущего одновременно и в прошлом,  и в будущем; цветок не знает о них; он своим незнанием о прошлом и будущем отвергает меня – прошлого и грядущего.
Цветок боготворит только настоящее, в котором меня нет, в котором я не успеваю быть.
И у меня нет такой свободы, какая есть у цветка.
Но цветок обходится без меня  в настоящем потому, что и не видя меня в настоящем, он не сомневается в моем существовании в прошлом и будущем.
Но цветок не спешит в будущее ко мне и не знает о прошлом, где я остаюсь охранять вечность. Он совершенен; он никому не уподобляется; он ни о ком не знает; даже гроза делает цветок красивее, касаясь его  молнией.
Цветок – тот на свете, чье творение я завершил; к чему я не прикасаюсь со дня творения.
Неприкосновение мое к цветку делает его неповторимым; и дьявол не прикасается к цветку, потому что дьявол прикасается только к тому, чего касалась моя рука.
Но сегодня я хочу, чтобы цветок завершал творение меня; чтобы цветок завершал творение мира.
Сегодня я сам хочу уподобиться цветку; это – высшее из моих творений.
А высшему из творений уже не бывает нужен и сотворивший его; я принимаю это.
 Хотел бы дождаться часа, когда бы вы могли обходиться без меня;  когда бы я завершил ваше творение; тогда бы вы стали совершенными.
Вспоминаю: чем было мое слово  до того, как вы научились говорить? Не цветком ли было  мое первое слово? Не цветок ли – и  мое последнее слово?
Что есть –  осеннее увядание цветка? Не воспоминание ли обо мне, сотворившем его?
Не воспоминание ли о том, что у творения бывает свой конец, а у совершенства бывает свой предел?
Почему же я допускаю, чтобы увядал цветок – лучшее из своих творений? Я не смотрю на цветок – он прекрасен и без моего взгляда; я вижу только то, что не перестаю творить.
Я не перестаю творить человечество – и вижу каждого из вас. Теперь вы знаете: я не с неба вижу вас; я рядом; я земля.
Я под каждым цветком; мне опора каждый стебелек.

ОСЕЛ
Закат ли кроваво взошел над Иерусалимом?
Или это – побитый  осел кровью истекает во мраке Вселенной? Въезжая в тот город, осел увозил пророков из единственного города истины. Белый осел привез  путника в Иерусалим, где не было истины, потому этот город и не мог принять ее; нельзя принять истину, если она не рождена в чреве твоем. Истина – как родное дитя для матери; может ли мать принимать или не принимать дитя свое?  Так же – и истина.
Сегодня говорю вам: не покидайте истину – она всегда остается на месте:  я всегда буду оставаться на месте; я с вами не пойду ни к одному народу.
Я – истина – не въеду ни в один город – на осле того путника; не въеду ни в одну деревню и на  белой лошади поэта.
Я с вами не приду ни к одному племени в отдельности: истина, оставившая свое место, перестает быть истиной.
Со мною   невозможно прийти; можно прийти  в меня или уйти из меня.
Я вижу белого осла, уныло покидающего меня и побиваемого камнями, когда он въезжает в Иерусалим. Белый осел до сих пор въезжает в Иерусалим, но Иерусалим  отдаляется от него, потому что ему  мной не предписано быть единственным городом истины.
Но я уже не вижу того путника сидящим на осле; но я не вижу сидящим на осле себя – того,  кто и есть истина.
Не предписано ослу со мною на спине въезжать в города.
Я вижу белого осла, уныло покидающего меня, въезжая  в Иерусалим; закат над этим городом есть  кровь  побитого осла, не посланного из меня.
Когда поэт въезжал на белой лошади в свою деревню, он так и говорил, что он поэт и он едет из себя в свой мир, оказавшийся в этой деревне.
И я только потому помню о белом осле, что прах его стал мною – моими песками, глиной, камнями.
Оказавшись мной, белый осел, въезжающий в Иерусалим, впервые оказался в истине; впервые добрался до священного города: каждый мой уголок – священный  город.
Так и белая лошадь поэта впервые оказалась в деревне истины после того, как ее прах стал моими песками, глиной, камнями.
Когда осла и лошадь понукали те, кто сидел на них верхом,  осел и лошадь отдалялись от меня.
Когда лошадь и осла хлестали кусты и ветки моих деревьев, они приближались ко мне; они спешили в меня; и они достигали меня.
Только поэтому и сидевшие на них верхом приблизились ко мне, достигли меня и незабвенны во мне.

ОВЦА
Однажды на заклание отдали белую овцу, поймав ее в стаде, где мой поэт в детстве пас невиданные миры.
Не было долго дождя: высыхали хлеба, мелели реки, сохла листва, желтели цветы – и встревоженные люди принесли в жертву небесам белую кроткую овцу.
Овца, пойманная в стаде, которое пас мой поэт и в котором паслись своенравные миры, тоже была целым миром: каждая  ее пречистая шерстинка  воплощала истину. Не столько  ли истины в моем мире, сколько шерстинок у овцы?
Но овца, принесенная в жертву людьми, и сама себя принесла в жертву, но – не пустым небесам, а  настоящему творцу миров, пролив свою кровь до последней капли в землю;  и мои сухие пески захлебывались от бурлящей крови кроткой овцы; и красная глина  моя чернела от горячей крови кроткой овцы.
Краснела от крови жертвенной овцы зеленая трава, багровели белые тысячелистники.
И чернело вздрогнувшее от ужаса небо, знавшее, что не  к нему надобно обращать священные жертвы  народу; а тот, кто воистину всемогущ, не ждет жертв от наивных людей; тот, кто воистину всемогущ, собою жертвует во имя этих людей.
И вот я тысячи лет на лугах своих пасу отданных на заклание овец – все они пролили кровь в мои травы и пески, породнившись  со мной, и мне некуда деться от этого родства;  я ни себе, ни вам не предписал отвергать родство с теми,  с кем мы кровно породнены.
Я пасу овец; потому что подпаска своего со звонким рожком я отправил возвещать обо мне мирам.
Он волен говорить обо мне все – я не поправляю ни одного его слова; потому что не могу покинуть своих жертвенных овец, навсегда породнившихся со мной.
Так же – я с каждым народом, исчезнувшим с земли; но для чего им я – пастух? Для того, чтобы не отпускать их  обратно в мир, который их однажды уже отверг; и никто не уронил о них даже слезинку – печалясь и жалея их.
Не пастух ли – и сама земля? Не стадо ли овец – человечество?
Но до поры и сам я  кротко пасусь во Вселенной; все звезды – уже отданы в предвечности на заклание, только жертвенный свет продолжает сочиться из их  ран.
И я – бесконечно приносящий себя в жертву тем, кого я позвал с собою в настоящее. Чтобы не они принесли меня в жертву однажды себе, убив мое  учение  в себе, я сам бесконечно приношу себя им в жертву, кормя и поя их моей плотью, но отдалившись от них.
И хлеб, выросший на моих полях, и вода – светящаяся  в моих реках и озерах – это плоть моя.
Я приношу в жертву человечеству и вдохновение своих поэтов, кормлю человечество озарениями моих поэтов.
Но вы, вкушая эти озарения, не знаете о том, что вы вкушаете; как не знаете, вкушая ягоды земляники, что вы вкушаете мое слово, сказанное мной самому себе в небывалой тайне.
И озарения моих поэтов меняют  мир, как восходящее солнце меняет вид ржаного поля; как кровь отданной на заклание овцы, пролитая на зеленую траву, делает ее красной.
Поэт меняет мой мир, и я не поправляю поэта, не отвергаю любое его слово; потому что я пасу жертвенных овец – и не могу отойти от  стада.
Мой подпасок – поэт пасет   мир, который вы принесете в жертву себе, надеясь получить за это золотой дождь.
Но поэт вольно пасет  мир; отдав вам пространство всех времен – и прошлого, и нынешнего, и будущего, и того времени, которого не будет.
Вы в стаде пастуха-поэта;  но такая воля –  не дар, посланный вам мною,   эта воля – дар поэта, пасущего  миры.
Вы, получившие невиданную волю, давно разбрелись во все стороны света. Только истина не отходит от поэта;  как кроткая овца, жует мягкую траву; дремлет на завтрашнем солнце; и   сверкает бесчисленностью своих шерстинок – бесчисленностью истин, которые способен  открыть  вольному миру поэт.
 И пусть родина поэта теплой шерстью  вышивает его портреты. И в его портретах, вышитых шерстью вольной, стриженой, но не отданной на заклание овцы, буду узнавать волю свою.

МОЛОКО
Сегодня снова говорю вам: на земле я разуверился во всех, кроме поэта; о том, кто есть поэт, я сегодня же скажу вам в своем слове.
А слово поэта – как грудное материнское молоко для человечества; а в этом слове, которое – молоко грудное, материнское, – и  запах цветов, и сладость земляники, и горечь полыни. Такого же запаха и вкуса – и предназначенное вам откровение.
Я даю вам поэзию, которая не будет идолом. И которую никто из вас не разрушит!
Я сказал вам, что ваш создатель на земле – сама земля; но на земле невозможно жить без творца никому. И мой творец на земле – поэт.
Он дает мне жилище на земле; он дает мне пищу на земле. Сам он беден лишь потому, что все отдает мне.
И у вас он не берет ничего, потому что мне ничего не нужно от вас; потому что я могу только давать вам блага, но ничего от вас не беру.
Но я на земле могу быть только ребенком, чтобы никогда не отрываться от грудного молока, от сердечного молока. Ребенок умеет  быть только добрым; не потому ли и я делаю только доброе, чего бы я ни делал?
Так и все человечество будет оставаться добрым, не погибнет  от зла только возле сердечного молока – слова поэта.
Человечеству не предписано вечно оставаться в детстве; но я вечно дарую ему слово поэта, чтобы оно оставалось возле этого слова.
 Ищите чудо над землей, на дне морском, среди звезд и над звездами – но отовсюду вы вернетесь к поэту.
Сегодня я говорю вам об этом; сегодня он  приносит вам себя. И я, и он ничего от вас не требуем взамен – ни веры, ни поклонения.
Я даю вам невиданную волю – отвергать даже  поэта; но я даю вам и другую волю:  не отвергать  его.
Кого я называю поэтом? Не только пишущего стихи; не только открывшего эту книгу.
Сегодня я намеренно называю поэтом – свое творящее слово, создающее и  миры, и меня возле этих миров. Мое  творящее  слово – поэт.
В присутствии поэта народ не перестает  быть ребенком; только поэтому и не стареет; только поэтому и не исчезает. Как в моем присутствии  все озарения священны, так  в присутствии поэта истина не меркнет.
И принесший вам эту книгу в детстве пас корову в вольных лугах. Корова паслась и возле земляничной поляны, и возле полынного оврага.
С парным молоком вкуса полыни и земляники поэт испил истину о том, что земля – это я сам. Корова жила в этой истине; корова паслась в вольных, необъятных лугах моей  истины.

КОМАР
Я жертвую собою во имя вашей жизни; я делюсь собою с каждым из вас, кто жив и кто умер.
Комар живет мгновение; но комар живет вечность. Увидеть меня – значит, жить вечно. Увидев меня – умереть невозможно.
И во плоти комара я могу пролететь над миром. Долгое, тысячелетиями длящееся слово мое –  я умещу в одном комарином писке.
 Если я тысячелетиями являл свои откровения в  книгах, увещеваниях, трагедиях, радостях, войнах, победах, поражениях, гибели одних держав и процветании других, исчезновении с земли одних народов  и  размножении  других, то свое откровение, предназначенное для всего мироздания, я умещу в одном комарином писке.
И буду услышан – и мироздание возрадуется  и обожествит комара, живущего вечное мгновение.
Таков мой мир; и такова моя воля: по моей воле и комар будет обожествлен, и гора будет разрушена; и тысячелетняя держава, если в ней человек окажется мельче комара, а нелюди – громаднее горы, в один миг будет отправлена в небытие, где она окажется мельче комара.
Будет час – и я  спасительную истину воплощу в комаре.
И вы, не видевшие истину, когда она перед вашими глазами была равна самой высокой горе в начале творения, будете искать в конце творения комара, пропавшего в холодной осенней ночи.
Но когда сжалившийся над вами комар спасительно укусит вас, то вы по  привычке убьете его, хлопнув ладонью, и в этом мгновении гибели комара воплотится вечность.
Если я бесконечно терплю от вас боль, когда вы пашете поля, рубите деревья,  то вы даже во имя истины, присланной, чтобы спасти вас же, не потерпите  боли от комариного укуса.
От убитого комара на вашей руке останется бледный след крови.
Но в этот раз не вашей, выпитой комаром, крови, а моей – в которой жила истина творения.
Но и в конце творения пылинкой, прилипшей к комариному крылу, земля пролетит над бездной; а слово минует бездну, спрятавшись в примолкшем комарином писке; власть моя над временами и пространствами минует бездну, на миг воплотившись  в отложенном – пока  пуст до нового творения мир – комарином укусе.
Из той пылинки я вновь сотворю себя – землею; из комариного писка заберу свое творящее слово; из комариного укуса верну  свою безграничную власть – и обожествлю комара.
Говорю вам сегодня: комариный писк – тоже слово мое, и не меньшее, чем слово любого из поэтов моих.
Но поэтом я сегодня называю мое слово,  обращенное и ко мне, и к человечеству.
Это слово – кровь, роднящая человечество со мною. Я не отвергаю это родство – вот почему слово-поэт вечно, и земля в  эпоху поэта – бессмертна.

РЫБА
Речная волна выбросила на прибрежный песок рыбу-окунь, которая задумалась о том, существую ли я.  И волна, уже тысячи раз соприкасавшаяся с берегом и знающая – кто есть берег, выбросила рыбу на горячий песок.
Окунь узнал меня по первой песчинке; и сказал мне: если ты  тот, кем явил себя, верни меня в воду, тогда я  поверю в тебя – и расскажу о тебе всему, что есть в воде.
Окунь узнал меня по первой песчинке; могу ли я отпустить рыбу с вещим знанием, предназначенным только человечеству?
Не вскипит ли, не испарится ли ужаснувшаяся вода? Не потечет ли река-истина вспять, сойдя с ума от знания,  не предназначенного ей?
Не содрогнется ли рыба, которая  до сих пор держит землю на спине; и той рыбе не предписано знать, кто есть земля  на  ее спине.
Самая лучшая любовь ко мне – когда меня любят, не зная о моей всемогущей власти.
Тогда мне лучше творится. Цветок не знает обо мне – и цветет во мне; а если узнает впервые обо мне – увянет, исчезнет и не вернется весною на прежнее место.
Не так же ли и нарядный, как цветок, окунь погибнет, а вместе с ним – и   святое неведение воды обо мне?
Человечество – единственное, кому я послал испытание узнать обо мне; и человечество до сих пор уклоняется от этого знания, чтобы жить – как цветок на лугу, как рыба в реке, и чтобы не жить, узнав обо мне, как цветок, навсегда увядший на лугу, как рыба, выброшенная на прибрежный песок.
Я не торопил вас – узнать обо мне; но я и не освободил вас от этого знания; оно было и прошлым вашим, и будущим – и у вас не было пути в вечности, чтобы миновать это знание, в котором воплотилось и слово мое, и я сам.
И сегодня я дал вам такое знание о себе – таким я себя  открыл человечеству; и это знание поможет вам превратить свою жизнь в  жизнь цветка, дерева, песка, звезды, воды, восхода.
Вы узнали о том, что я сам есть земля. Теперь, когда вы узнали это, живите во мне, как окунь в реке, не спорящий с тем, куда течет река, верно ли течет, тогда ли течет.
А до сих пор вы тысячелетия жили – как рыба, выброшенная волной на песок.
Окунь, узнавший меня по первой песчинке, просился в воду; но мне было жаль расставаться с тем, что уже познало меня.
Для чего рыбе  обратно в воду, если она познала меня? Рассказывать обо мне, неся на устах мое слово, мной присланы только поэты, а не рыбы, не деревья, не звезды, не пески…
Как жить нам, спросите вы, если даже у тебя бывают сомнения, печали, тревоги?  На кого, спросите вы, нам равняться, у кого искать опору, у кого учиться?
Не вернуть ли нам идолов наших, которые  никогда не  сходили с места под вечными звездами, а в идолах наших нам вновь обрести опору для ног и для сердца?
Но разве не я сомневался, радовался, печалился, плакал и прежде вас – и не потому ли и вы сегодня  сомневаетесь, радуетесь, плачете, что я вас научил этому; а сегодня этому я учусь у вас. Если мне с вами суждено делить истину, то мне суждено делить с вами и печали, и радости, и сомнения; перед истиною равны все – и творящий,  и творимые.
А идолы и впрямь оставались на  месте; но они – не  умели творить.
Величие не в том, чтобы стоять на месте; и велики  вы не  тем, что создали вчера, а тем, что создаете сегодня – в  глазах  у света. Творящий сегодня и есть  творец!  О творившем вчера и творившем завтра знать невозможно, в них только верить возможно.
Знать можно только о творящем сегодня,  и это знание и есть истина.
Рыбу-окуня я не верну в воду с песка; а пока я возле окуня – будет светиться небо, стихнет ветер, и волна не посмеет вернуться на берег.
Я оставлю окуня на песке: лучше умереть за истину, постигнув ее, чем умертвить собою истину, принеся ее туда, где ей не предназначено быть.
Но я, живущий во сне умирающего окуня, приснюсь ему рекой. И во сне рыба вернется в воду – нарядная, смывшая с себя мокрый прибрежный песок.
Этот сон станет обретением умирающей рыбой  ее спасительной веры. Обретя веру, она погибнет в истине, недозволенно узнанной ею; а в истине погибнуть невозможно. Оставив рыбу в истине, разве я погублю ее?
Не сон ли и ваша вера в меня, пророками сочиненного для вашего усыпления таким, каким я не был ни в прошлом, ни в будущем?
Но  говорю вам: истина – которая явь, потому что  нет ничего более явного, чем земля, великолепнее любых ваших снов и снов ваших пророков; они были посланниками своих снов.
Но и другое говорю вам:  и сам я – не рыба ли на песке в нынешнем мире – выброшенная из необратимого грядущего, как из реки? Вынесен я  мгновенным порывом моей любви, как волной речной,  к вам,  порывом любви – которая бесконечна, как река.
Не прошу ли и я человечество, как рыба просит меня, чтобы оно отпустило меня в мое грядущее, как в воду, если уже знает, кто я?
И меня человечество не отпускает в грядущее, как я сам не отпускаю в реку рыбу, погибающую на песке.
Человечество жить не может без истины, которая может быть только всегда творящейся, а творясь, она –  творит жизнь.
Своей властью я не выброшу рыбу обратно в воду; если я утоплю берег, чтобы рыба, лежащая на берегу, оказалась как на дне речном, то я погублю истину: берегу предназначено быть берегом, а не дном речным.
В том и постоянство твердое мое: я не делаю то, что было бы неправдой; было бы неправдой прийти мне в облике человека, чтобы взять рыбу в руки и выбросить в воду. Я дал знание о том, что я никогда не приходил на землю человеком.
Но я дал волю любому из проходящих мимо рыбы на берегу: или вернуть ее в воду, или съесть, зажарив на огне.
Мое всемогущество в том, чтобы даровать вам волю – и волне речной, и рыбе, и рыбаку, и песку прибрежному. Они обходятся друг без друга; и они не обходятся друг без друга потому, что все они – во мне.
Я дал волю волне, которая пока пасется на дне речном. И пусть волна поступает с рыбой как знает, может вернуть ее в воду, если вздумает: рыба, возвращенная в воду волной,  – это  не рыба, присланная в воду мною.
Ко всему, кроме человечества, присланным могу быть только я; только я и прислан мною ко всему сущему, кроме человечества, к которому я еще присылаю и поэтов.
Я рожден во всем, кроме человечества. И поэты присылаются мною к нему, чтобы готовить в нем мое появление.
Рыбу, выброшенную на берег волной, узнавшую меня по первой песчинке и просящуюся у меня обратно в воду, я не верну в воду; потому что и сам я не возвращаюсь,  потому что ниоткуда не ухожу.
И вам  говорю: и вы не возвращайтесь к старому; оставайтесь на месте; вы – во мне, а я – иду. Возвращение ко всему, что прежнее, – это выход из меня – идущего; но никому не предписано догнать меня, отстав от меня однажды.
Почему рыбу не спасла ее вера, ведь она, узнав меня на берегу по первой песчинке моей, поверила в меня?
Никого не спасет не предписанное  ему знание.  Оно  предназначено не рыбе и не воде, не дереву и не звезде, а человеку.
Потому на песке рыба погибает, что песок – не истина для рыбы. И каждый погибает в том месте, которое – не истина для него.
Но  еще за тысячу лет до того, как  речная волна вынесет рыбу-окунь на прибрежный песок, я уже знал, что эту рыбу найдет на берегу ребенок-поэт и зажарит ее на ивовом прутике на огне.

ЗНОЙ
Я не читаю книг; я только пишу книги – давая поэтам волю творить невиданные миры в единственном мире моем.
Слово мое видит вас, хранит вас,  поправляет вас и наказывает вас.
И если мое слово  на устах поэта будет похоже на его речь, не сомневайтесь: это и моя речь, на земле  у меня нет сегодня речи иной.
Его откровение – мое откровение; я за  тысячи лет вперед подписался под любым его словом. Вот и спешит поэт – произнести любое свое слово, подписанное мною – не читая. Мое доверие – вот что есть дар, присланный поэтам.
Я каждому из вас дал волю; но вы в каменные храмы заточили меня. А поэт дал мне свободу, и  в ответ я прислал ему безграничное доверие свое.
Напомнил ли кому-то из вас летний зной о том, что мне в другом времени может быть холодно?  Или вы помнили только о своем времени, о том, что вам в этом времени тепло?
А поэт и в июльскую жару вспоминает о том, что я мерзну в  вашем каменном храме среди мертвых камней.
Смотрите, свидетельствуйте сегодня вечности: поэт выводит мое имя  из остывшего храма на своих опаленных зноем устах.
Имя мое на устах поэта выводит любого из вас из сырого сумрака, если вы хотите покинуть этот сумрак.
Имя мое на устах поэта видит вас, спасает вас, творит вас.
Имя мое, возвращенное с неба, ищет меня.
Я уже вышел навстречу своему имени – вечно оставаясь на своем месте.
Я есть земля; а слово мое – небо ваше; чтобы вы, уже истоптавшие солнечное, лунное и звездное небо, не могли истоптать мое слово-небо. Слово мое в небе – вот что такое   святые небеса.
Слово мое произнесенное обжигает мои уста, опаляет травы, листву деревьев, согревает воздух.
Желтеют травы, сохнут хлебные поля – это то, что вы называете засухой. Но это – мое слово, произнесенное поэтом, который родится через тысячи лет, в небе выжигает пустоту…

ТУЧА
Если я устами поэта луну назвал своей умершей плотью, то, когда луну закрывает туча, я забываю о смерти, забываю и  об умершей плоти своей.
Не смерть ли из горней, почти недоступной телу, но доступной глазу высоты созерцает каждое движение и дыхание ваше; не смерть ли из близкой высоты высвечивает сумрак ваших сердец, как луна – ночной  сумрак; не смерть ли, сияя с небес, освещает вашу вечность, которая сумрачно страшна; не смерть ли освещает и мою бесконечность, которая темна, как ночь, потому что – уже выжжена в грядущем, а для меня нет различия между грядущим и прошлым.
Туча закрывает сияющую луну – которая есть плоть, прежде бывшая мной; закрывает – как тяжелое надгробие закрывает ваши могилы.
Но туч в небесах много, а луна одна. Даже плоть, покинутая мной, не перестает творить миры из прежнего сияния моего.
О своем сиянии мертвая луна не знает и сама; как древний, тысячи лет назад умерший поэт не знает о своем сиянии в нынешнем времени. Если вы ступите на луну, вы не увидите там света; лунный свет виден только с земли – потому что я вижу этот свет. Вы во мне видите свет луны; потому что я люблю луну – и открытую, и закрытую черной тучей, и заросшую сумраком, как вы любите могилы своих предков. У вас есть предки, а предком для себя я остаюсь сам, и кроме меня некому заботиться ни о прошлой смерти моей, ни о будущей вечности моей.
Туч в небесах много; и куда я складываю черные тучи,  названные сегодня надгробиями? Тучи я складываю в своем сердце, где храню  их для будущего строения.
Я сам сооружу для вас храм, вами еще не виданный, и предками вашими не виданный.
Я сооружу храм из  небесных туч – давно проплывающих надо мной  и тех, что еще только проплывут надо мной.
Но сегодня тучи, проплывающие надо мной, похожи на камни разобранного храма; разобранного – потому что  еще не появилось  племя, достойное войти в этот храм. И чтобы в этом храме не воцарилась пустота,  я  разобрал его на камни-тучи.
Но сегодня тучи, проплывающие надо мной, похожи и на горные скалы;  я и огромную гору, доросшую до высоты моей, разобрал на скалы-тучи, чтобы гора не искушала своей высотою людей, кому такая высота не предписана.
К тому же  истина моя сошла с недосягаемых высот – в низину, в поля, луга, пустыни, степи. Я не хотел оставлять гору в пустой высоте, где уже не живет истина; я не хотел оставлять гору в заточении, потому что место, где  уже не живет истина, есть заточение.
Так и каждый из вас должен сойти с горы гордыни,  потому что на вершине этой горы не живет истина; она живет среди трав, колосьев, песков – в низине смирения. Разберите эту гору по камням.
Слышите, как грохочут в небесах, близко к земле, грозы? Это я уже сооружаю для вас храм из  небесных  туч – и ни один из вас не минует этого храма.

ЖЕРЕБЕНОК
Мне нет покоя, когда нет покоя чему-то сущему во мне и когда нет покоя тому, что существовало прежде – потому храните могилы ваших предков; мне нет покоя и когда нет покоя тому, что только будет существовать – потому, чтобы существовало будущее, мне нужно существовать в настоящем – не зная покоя. Если меня оставляет в покое угасший день, то меня уже начинает тревожить завтрашний день, не уверенный в том, что он родится.
Если меня перестает тревожить растаявший  снег, то меня тут же начинает тревожить завтрашняя трава.
Если меня перестает тревожить вчерашняя трава, то меня не перестает тревожить  плач жеребенка, пропавшего, отстав от табуна, который пасся на вчерашней траве.
Прошло много лет; плачет не найденный жеребенок; плачет – потому что во мне не пропадает ничто. Но пока жеребенок не найден, он не повзрослеет, он так и будет оставаться жеребенком, потому что, отстав от табуна, он выпал из котомки времени, которую  я проносил возле того места, где на траве пасся табун. Ваше время на земле – это я котомку проношу возле того места, где вы живете.
Не может повзрослеть жеребенок; и давний мальчишка-табунщик, не углядевший за табуном, тоже не может повзрослеть.
Слеза жеребенка не высыхает на  длинной реснице; я, отраженный в этой слезинке, и есть истина. Видите, о чем бы я ни говорил, я говорю: это и есть истина – потому что я об этом говорю, а все, что творится моим  словом  на устах поэта, – истинно. 
Жеребенок не знает дороги; ему некуда идти, некуда бежать ни галопом, ни рысью; у него нет места ни во времени, ни в пространстве, но он плачет; и слеза его такая чистая, какой чистой не бывает и  родниковая  вода.
Пречистая слеза заблудившегося жеребенка – и есть место тревожной истины моей.
Заблудившегося  жеребенка не могу отыскать и я. Сейчас я говорю о нем как о существующем – видя его слезу, но не видя его самого. Я не знаю, где он блуждает; не знаю, где отыщет жеребенка, заблудившегося в прошлом, озарение  пишущего эту книгу.
Не потому ли я не могу отыскать жеребенка, что он блуждает на той земле, которая уже перестала  быть мною?
Сегодня, вспомнив детство человечества, я подумал о заблудившемся жеребенке, отбившемся от табуна. Нет уже того табуна, но человечество и живо благодаря тому, что заблудилось  в моей  бесконечности, что тысячи лет не может повзрослеть. И я не перестаю искать его, не перестаю тревожиться о нем.
Не повзрослеет и табунщик-поэт.
Это в  детстве поэта тысячи лет не взрослеет человечество, не стареет и не умирает.

ДЕНЬ
Никто не видит меня – незримого; но меня – единственный – видит рождающийся день, когда он еще в чреве моем.
Меня видит рождающийся день. И если  в  мире сегодня ясно и безоблачно, значит, день видит меня – радостным.
Если в  мире завтра будет пасмурно и промозгло, значит, день увидит меня – безрадостным.
Никто не любит меня так, как любит меня новорожденный день. Смотрите: как день-младенец восседает у меня на руках, как я несу его по свету, даря ему игрушки: поля, реки, деревья, горы, росинки на полевых цветах.
Каждый из дней моих я отправляю в бездну; я заполняю бездну уходящими днями, потому человечество не знает, что такое бездна; потому и нет на белом свете бездны.
Не зовите прошлое назад; не опустошайте бездну; не делайте бездну – бездною.
Прошлое умеет жить только во мне; только от меня прошлое могло бы  принять воскрешение. Но я никого не воскрешаю.
Воскресение, данное прошлому не мною, а вами, станет его гибелью. И опустошенная бездна вослед за вашим прошлым, покинувшим ее, устремится в нынешний  мир, неся гибель и сумрак небытия  этому миру.
А ночь сумрачна оттого, что  ночь тоскует о каждом дне, отправленном мною в небытие, в бездну.
Ночь: это день узнает, что больше никогда не увидит меня. Ночь тиха: это умирающий день безропотно принимает свою участь, единственно предписанную мной.
День умирает: значит, снова никто не видел меня. Я никого не воскрешал, но всему я дал волю творить себя; и все во мне воскресает само, творя себя: и трава, и дерево, и червь, и человек, и зверь. Навсегда смертен во мне только день; ему мною не отмерена воля творить; ему предписано только находиться недолгий срок  возле творения миров.
Небо – кладбище умерших дней. Смотрите: как сияют надгробные звезды.
Угасающий день не ведает о своей смерти; это светлое незнание угасшего дня сияет вечными звездами.
И предстоящие дни не знают о своем рождении.
Но я, уже пронесший все дни Вселенной на руках, не пронес лишь последний день Вселенной. Какой это день?
Такого дня еще не заслужила Вселенная; такого дня не заслужили ни небеса, ни земля;  но и я не заслужил такого дня.
Он совершеннее всей предыдущей вечности моей, потому я и не прикасаюсь к этому дню; я и близко не подхожу к этому дню.
Если я – ваш творец, то последний день Вселенной – это мой творец.
Я – только творящий вас; он – уже сотворивший меня; потому что последний день Вселенной – есть ее первый день.
Его никто не нес на руках, как я ношу по миру новорожденные дни, потому что он сам нес на руках меня – новорожденного.
Я не могу допустить, чтобы случился последний день; я не могу отправить в бездну – сотворившего меня.
Потому я  бесконечно рождаю дни, чтобы не родить последний день, не отправить его, как все другие дни, в бездну, а потому – не отправиться в бездну самому.
Потому я снова несу на руках новорожденный мир так, будто белый свет только начинает существовать.

 СВИСТОК
Сегодня, отложив на час бесконечное творение мира, я намесил глины; обжег ее на летнем солнце; и смастерил свисток – и бросил его в суму юродивого, не перестающего приходить в мой мир. Не перестающего приходить в мой мир – чтобы  мир не переставал прогонять его; чтобы ему,  изгнанному, можно было подойти ближе ко мне. Мир прогонял его, а юродивый был благодарен  ему за то, что мир  прогонял его  в мою сторону, потому что для изгнанных есть одна сторона, куда они могут прийти, спасаясь от мира.
Я бросил глиняный свисток, наскоро сотворенный, как и все человечество, в суму юродивого, где гремели обломки мира.
Глиняный хрупкий свисток в руках нищего будет означать, что свое необъятное откровение о будущем и прошлом я воплотил в невразумительных звуках этого свистка.
Если я говорил вам, посылая дар поэту, что  мною  избран этот поэт, вы начинали подражать ему в его делах, оскверняя промысел его.
И вы начинали подражать любому, кого я избрал на подвиг во  имя вашего спасения, и оскверняли промысел моего избранника.
Вы становились самозванцами возле моих помыслов.
Обретя грамоту и ровную  речь – вы стали опасны для меня; вы стали создавать подделки совершенства, а не носить само совершенство в своем сердце.
Потому я вложил откровение в  прерывистый  свист глиняного свистка   юродивого. Откровение,  живущее в  этих звуках, будет спасено от подражания тех, кто преследует меня, как грабители преследуют жертву свою, потому что подражание тому, что даровано уметь другому, есть преследование меня.
А когда настанет час, поэт выразит в озаренном слове то, что до поры таят невразумительные звуки глиняного свистка. Все, что скажет поэт, имеющий  дар от меня, и будет этим откровением.
Я говорю на любом языке поэта.  И вы говорите на его языке, если хотите сказать что-то слышное мне.
Я отдал глиняный свисток юродивому. Он не одержим никаким желанием, кроме моих желаний. Потому я и вверил откровение его свистку. Знаю: мало кто из вас  захочет его участи; мало кто из вас – станет подражать ему.
Так я спасаю свою истину  от подделок; так я сохраняю себя для нового творения, потому что и старое творение, и новое восходят к одной истине, которая не бывает ни старой, ни новой.

АД
Я не запретил вам видеть меня и как подобного вам. Но я буду подобен вам лишь тогда, когда вы будете подобны мне – ставшему землей.
И пусть вашим чутким телом кровоточит моя земляничная поляна; пусть вашим свободным сердцем светится мое звездное небо; пусть вами умирает осенью и вами же возрождается весной моя травинка.
Мой поэт – уже сегодня таков, каким все вы станете только завтра или через тысячелетия. Мой поэт – это дарованная вам возможность такими стать уже сегодня.
И если вам не нужен поэт, то он нужен мне. Если вы можете не жить великой жизнью, то я не могу великой жизнью не жить. А мою  жизнь не кит держит на спине и не слон, а – слово  моего поэта.
Я себя не создавал раньше мира. Я из мира, созданного мной, создал себя.
Я один занял то место, которое вы назвали раем, и то место, которое вы назвали адом.
Горящая гроздь рябины, покрытая снегом: на ад похожа или на рай? Рябина растет из моего сердца, занявшего и ад, и рай, и благоухающие райские сады, и геенну огненную.
Вы сочинили ад – как укрытие от меня.  Но я занял и ад, и рай; и тот свет, и этот свет. Значит, есть только рай, и есть только этот свет.
Сокрушая ваши бренные миры, остаюсь я. Значит, остаетесь вы. Свет только во мне, вокруг меня темно. Не переставайте искать дорогу в меня, потому что,  оставаясь только в себе, вы остаетесь в аду. Вы сами есть ваш ад, хотя  в вас я порой рождаю поэтов.
Поэт возвращается из ада в рай: из вас в меня. И вслед за поэтом в рай пришел и ад. Идите и вы вослед за адом в рай – чтобы не от ада не отстать, а от поэта.
Разве не в аду вы сегодня? Весь белый свет, не отвергающий ложь, в аду. И я, который может быть только в раю, оказался в аду – на миг посетив ваши сердца. И я сам стал белым светом, чтобы во мне весь  свет стал тем, что вы называете раем.
Проходя возле мест развлечений тех, кто в развлечениях забывает обо мне,  я вижу, как светится ад. Жаркая печь, в которой догорели березовые дрова и  печется ржаной хлеб, – это рай. Видите геенну рая? Значит, вы видите, как и мне тяжело жить в  этом  мире.
Ваше сердце в поисках дьявола отрывается от меня, теряет меня-твердь и опирается о зыбкую пустоту – о то, чего нет. А то, чего нет, – есть бездна. Когда вы в бездне, вы сами – ваш ад…

АДАМ
Первый человек в нынешнем мире моем – ты, пишущий мою книгу. Ты идешь в мире моем до Адама; ты – старец, который сегодня видит Адама младенцем в  колыбели.
Тебя я создавал из слова своего изреченного; истину я создавал из слова своего непроизнесенного; а после я создавал Адама  из золы  мира, сожженного мной в будущих тысячелетиях.
Создавая Адама из золы и пепла, я обжигал руки: я торопился, я не дождался, когда остынут угольки, мерцавшие у меня в руках при творении Адама.
А ныне эти угольки, побывавшие у меня в руках и обретшие вечность, мерцают в его сердце, тоскуя обо мне, в чьих руках они побывали.
В сердце Адама навечно поселилась весть о том, что будет с миром, когда наступит конец творения. Потому, начав творение мира с поэта, я завершу его Адамом, чтобы  с него же началось новое творение сожженного мира.
Если я сам есть земля, то значит – я из своей плоти создал первого человека, чтобы у поэта, созданного из слова моего, был слушатель и зритель.
Изреченным слово земли могло быть только на устах поэта. Творение мира словом  есть – уподобление слову плоти.
Ты был один; ты ни в ком не нуждался. Но – созданный из слова  творца, ты смирился с его волей, когда он Адама прислал в мир. Уживаясь с ним в одном мире, ты не переставал оставаться один; и ты по своей воле расширял пространство свое; ты создавал новую землю, не созданную мной. Если земля, сотворенная мной, есть я, то ты становился землей, которая сотворена тобой.
Мы с тобой были в мире одни, одиноки, мы с тобою жили в своих мирах, но нас объединил Адам. Место, где под небом висит колыбель младенца Адама, и есть место, от которого мы оба не можем отныне отойти.
Книга, сочиняемая тобой, не нужна на земле моей, которая сама воплощение мое; она не нужна и на земле, которая – воплощение твое; но книга эта нужна в том месте, которое  ныне заселено Адамом. И ты начал писать ее в тот миг, когда я начал говорить с Адамом обо мне; ты начал писать ее по своей воле.
Мой мир делится на поэта и Адама, они – по  две стороны от меня.
Называя цветок цветком, дерево деревом,  птицу птицей, зверя зверем, змею змеей, воду водой, звезду звездою, Адам не говорил правды, потому что и на земле моей, и на земле твоей они были  без названия; они  не узнали о том, как их назвал Адам.
Но это были дары Адама, принесенные нам: он принес нам языки сущие, чтобы нам было из чего смастерить свое единое слово  о бесконечности  миров.
Чтобы нам было что подарить завтра  народу, который  мы творим из человечества: ему мы принесем в дар единое слово, созданное из тысяч языков, искавших меня в тысячелетиях – и  в небесах, и на земле.
Ты, сотворенный из моего слова, не давал названия ни цветам, ни деревьям, ни воде, ни небесам, ни птицам, ни зверям, но ты узнавал и различал их. Ты сам был словом, они не нуждались в тебе – потому ты сохранял себя первозданным  – будучи до поры не изреченным мной.
Поэт – неизреченное слово мое, стремящееся изречь себя само, творя при этом новые миры, не сотворенные мной никогда, но заранее благословленные мной.
Ты был неизреченным мной, вот  и оставался  словом – моим. Ты воплощал в себе совершенство истины.
Ты молчал; потому что я не говорил с тобой. Я не говорил с тобой потому, что слово свое я воплотил в тебе.
А цветы, деревья, звезды, звери, птицы, воды  до сих пор не знают о себе того, что сказал о них Адам – не будучи словом моим. Словом моим был поэт, который и есть первый человек.
Цветы, горы, деревья, небеса, реки, звери, птицы, огонь – и доныне не узнали, как их назвал Адам; потому они – такие же, какими были в первый день творения, для них не минули века  и тысячелетия. Они остаются во мне, они остаются мной. Поэтому и ты помнишь о себе то, что было миллионы лет назад, и для меня с той поры ничего не изменилось.
Ни для цветка, ни для поэта не изменилось ничего. В твоих глазах  я и сейчас торопливо творю Адама из золы, обжигая руки о непогасшие еще угольки.
Только поэт помнит, каким был вечный час творения. И этот час всегда будет таким, как о нем расскажет поэт.
При тебе я творю Адама из пепла сгоревших миров – чтобы в чем-то возродить, оживив, мир.
Ты при мне; и ты всегда будешь при мне; и земля, созданная тобой, вечно будет при моей земле.
Никто не знает, где живу я – творец миров, и где живешь ты – поэт: у каждого из нас своя земля. Человечество живет  в том месте, где находится колыбель Адама, где мы произнесем  и свое единое слово, о котором радостно и вольно молчим – каждый на своей  земле.
Я молча вижу, как ты сочиняешь мою книгу; ты молча видишь, как я превращаю в человека горячий пепел. И тот пепел – из своей  памяти – являет человечеству огонь.
Человек, созданный из земли, и уходит в нее, вновь становясь землей. Для того мне нужен был человек – Адам – чтобы истина узнала о себе, что она истина.
Со дня творения не прошло нисколько времени для травы, деревьев, звезд, воды: для них продолжается миг творения, потому что они родились одновременно со мной.
Они мои ровесники. Взгляни на цветок – и вспомни мой возраст.
Что такое – стихи твои?  Это ты младенцу Адаму говоришь о мире такие слова, чтобы он полюбил мир. И ты заговорил стихами  потому, что я вручил тебе младенца Адама.
Я впервые услышал слово твое – того, кто сотворен из моего слова, тогда – когда ты с моим миром знакомил Адама. Вот я и узнавал о своем мире невиданное и неслыханное.
Я читал твои стихи, которые никогда  не читал: «Кавказ за горизонтом показался. Над ним сиял зарею Божий взор. И если где-то Бог земли касался, – конечно же, на месте этих гор. С тех пор Кавказ в высокий мир небесный, запомнив, что Всевышний скрылся там, летит, чтоб землю из греховной бездны поднять  к Его божественным стопам…»
Узнав эти стихи, я воистину представлял себя небом и приближался  к земле, чтобы облегчить полет тяжелых гор в мою сторону. Я всегда приближаюсь к тому, кто идет в мою сторону.
Твои стихи – колыбельные песни для Адама-младенца. И Адам не вырастет, пока ты не перестанешь  говорить ему о мире моем то, что и мне неизвестно о мире своем. И Адам не увидит меня, пока ты стихами заслоняешь от него меня.
Говоря об Адаме, я говорю обо всем человечестве, которое – в Адаме. Но сегодня человечество делится на потомков того, кто создан из слова моего, и потомков Адама, созданного из земли и пепла от сожженной – в грядущем – земли. И эти части человечества не смешались, даже смешиваясь кровно в тысячелетиях. Их не соединяли ни земля, ни небо, ни идолы, ни пророки. Только к стихам они прикасались одновременно.
Твои стихи о мироздании стали верой Адама-младенца, потому что даром речи обладал только ты, а он ничего лучшего о мире не знал.
А вера Адама стала и твоей верой. И когда ты пришел старцем в мир людей, ты пришел в мир  в Адаме. Потому что в мир в Адаме ушло от тебя твое изреченное слово, а ты пошел вослед за словом изреченным своим. А на своей земле, которая – не моя земля, ты оставил слово неизреченное свое, втайне творящее тебя для вечности.
Это ты – а  в тебе отныне и все поэты человечества –  рассказал Адаму о пророках, ангелах, мессиях, поводырях, дьяволе – и Адам уже не забудет ничего из того, что узнал от тебя.
Сотворение Адама из пепла, о чем ему рассказал ты и никто другой, – это вершина творения, идеал, потому что пепел  завтра станет венцом творения.
Это ты и меня научил жертвоприношению, сказав о том, что за все нужно чем-то расплачиваться. И я, наученный тобой, принесу в жертву самое дорогое – себя-землю: невинного, извечно безгрешного, чтобы испепелить грехи, свершавшиеся на земле. Испепеление грехов в себе-земле – и есть великое очищение и великое прощение.
Обратима ли воля моя, решившая принести меня самого в жертву? Отчего зависит воля моя, хоть обратимая, хоть необратимая?
Не от того ли, что сделает сошедший с колыбели Адам?
Адам, находящийся в колыбели, – первый  человек; Адам, сошедший с колыбели на землю,  – последний человек. Станет ли предвестием испепеления земли, то есть моего жертвенного самосожжения, нога созданного из пепла Адама, коснувшаяся земли? 
И кто же тогда станет спасителем? Только тот, кто создан не из пепла, а из слова моего! Тот, кто поэт!
Страшный суд был уже до начала творения. И я вручил тебе, созданному из слова моего, Адама, чтобы ты укрыл его от огня, сберег во время жертвенного испепеления миров.
Колыбель Адама ты хранил в своем вдохновении, когда в огне горела земля.
Но – в том огне был воплощен я сам; и земля, остававшаяся мною же, горела  во мне, очищалась, обретала  бесконечную жизнь. Я горел в себе; я и не перестаю гореть в себе: во мне невозможно догореть, но и выйти из меня невозможно.
Еще раз взгляни на закат вокруг земли: разве не горят в нем поля, луга, горы и воды на горизонте? Разве могут они выйти из этого огня?
Адам играл возле груды будущей золы, брал в руки мерцающие угли, обжигал руки – и ему нравилась эта боль. Разве может человечество существовать без боли, если не перестает воевать  в себе, убивать в себе? Это – Адаму нравится боль.
Ты отличался от Адама: ты уже знал, что все мироздание сгорело в огне, который был воплощением моим, а Адам этого не знал. Ты знал, что все сущее в прошлом, а он верил, что все – в будущем.
Любя веру младенца Адама, я воплотился в земле, чтобы воистину  быть грядущим.
Землю я вверил себе, а огонь, которым я был прежде, вверил Адаму. И он стал играть с огнем; огонь стал его любимой игрушкой. Адам, не повзрослевший с тех пор, доныне играет с огнем.
Огонь устал от Адама; огонь спешит догореть; огонь желает смерти: после того, как его покинул я, огонь не знает – для чего гореть.
То, о чем ты сегодня говоришь в книге, ты говоришь Адаму. Ты говоришь это в начале творения света, когда ничего не было из того, что уже было после.
Ты спешишь говорить эти слова возле колыбели Адама, чтобы  он, созданный из пепла, повзрослев, не стал сочинять книгу вместо того, кто  создан из слова моего и единственно призван писать книги.
Мир спасется только тогда, когда книги будут писать сотворенные из слова моего, а не  сотворенные из  пепла.
Потому что – истинное слово не может состоять из пепла;  истинное слово может состоять лишь из меня – творящего.
Ты возле меня в час сотворения света: только-только создан белый свет, Адам в  колыбели. Но ты уже видишь, глядя вперед: кто в твоем роду появится до того, как родишься ты. И ты своим  хранящим взглядом провожаешь род свой к себе, находящемуся возле меня. Так твой род не от меня уходит, а приходит ко мне, уйдя от меня.
Так и любой род человеческий возвращается ко мне, где поэт рода человеческого возле меня и в первый час творения, и в последний час.
Поэт всегда в начале творения; то есть при тебе белый свет вновь лишь начнет твориться, и Адам – по-прежнему останется в колыбели.
И все, что ты сказал вчера, ты скажешь лишь завтра;  и все, что ты скажешь лишь завтра, ты уже сказал вчера.
И Адам во всех народах; и все народы – в Адаме. И ты пришел ко всем народам, которые в Адаме, потому что ты – возле колыбели Адама – единого и единственного – говоришь  нынешнее слово  о том, кто – земля.
Для того ты и родился в Адаме, чтобы быть во всех народах. Для того ты, сотворенный из моего слова, живешь в сотворенном из пепла Адаме.
Это ты в первый день творения начал сам из пепла создавать предков своих, чтобы в них прийти в мир людей, сотворенных из пепла.
Предков своих ты создавал не только из пепла, но и из глины; потому и поклоняешься земле, что из моей плоти создал своего пращура. Ты вовеки не забудешь о том, что род твой, как и весь род человеческий, восходит к земле, то есть ко мне; с меня начинается и мной заканчивается.
Но и придя в мир людей, ты не покинул своего места в начале творения света.
О том, кто есть творец миров, ты говоришь у колыбели Адама; говоришь больше для себя, чем для него, себя укрепляя в своей вере, а он уже – примет или не примет веру твою.
Так и человечество – примет или не примет веру поэта, поэтом сочиненную для себя самого. И человечество может принести себе в дар – спасение, воплощенное в вере поэта.
Ты говоришь обо мне у колыбели Адама, еще не слышащего твои слова, которые произносятся по воле сотворившего их.
Но они произносятся сегодня, чтобы Адам завтра не мог знать ничего другого обо мне; чтобы он не мог знать лжи; чтобы он мог избежать лжи.
Эти слова произносятся сейчас, потому что – такими они могут произноситься только сейчас, как и стихотворение твое не может быть сочинено таким завтра, каким оно может быть написано сегодня.
Так и истина – единственная – творится только в свое время и ни в чье другое.
Ты не перестаешь спрашивать меня: жизнь человечества – не сон ли младенца Адама? Ты властен над явью Адама; а над его сном властен я. Адаму я могу только присниться, но я не снюсь Адаму.
Как приснится любой из вас Адаму, такой и будет жизнь каждого из вас. Не снюсь Адаму только я, потому что меня не вмещает сон Адама.
Ты спрашиваешь меня: не из сна ли Адама я забираю каждого из людей к себе? Говорю тебе сегодня: я никого не забираю из сна Адама; я сам каждому из людей предписал этот сон, потому что сон Адама – и есть то, что человечество называет раем.
Адам не знал никого, кроме земли – единственной опоры своей. Он, созданный из земли, и  был сыном моим, почти мною.
Младенец Адам не плакал в колыбели никогда. Но он рыдал, когда бык хотел увезти землю на своей спине в нездешние миры; когда кит хотел с землей на спине нырнуть в бездну океана.
И бык с землею на спине, и кит – не были истиной; они имя мое уносили в ту сторону, откуда пришли; и Адам рыдал об имени моем, которое он хотел удержать лишь на своих устах.
На устах Адама, а не  на спине быка и не на спине кита я оставался в вечности.
Ты и я – каждый из нас на своей земле – творили свои миры; мы оба творили детство Адама.
Мы творили цветы: их совершенное многоцветие – благодарность нам за сотворение их.
Высота гор; чистота снегов; блеск озер; могучее торжество океана; немеркнущий свет звезд; стройность деревьев; мастерство летящих птиц – это благодарность нам за сотворение их.
Но несотворенным нами остался дьявол; и он озлобился – обделенный нашим творящим вниманием; он  в обиде  на нас – за несотворенность свою.
И дьявол создал себя сам – из небытия. Дьявол создал себя – без поэта.
Дьявол – и есть появившееся без участия поэта. Но сегодня я говорю тебе, как никогда ни тебе, ни человечеству в тебе не говорил: все, что сотворено в отсутствие поэта, не может быть сущим.
Сегодня я говорю тебе так, как никогда тебе не говорил: мастер – поэт, а я подмастерье его. Но я подмастерье, который творит сущее из себя самого. И я не создал то, из чего сотворил себя дьявол: я не создал пустоту.
Создав себя, дьявол – возникший из небытия, начал творить мир – из себя самого.
Но в  мире ничего не создано из дьявола, кроме самого дьявола, но он не  перестает создавать себя повсюду – и его стало много в  мире. И для того мы сегодня даем вам эту книгу, чтобы вы ею заполняли пустоту, из которой в ваших сердцах не перестает себя множить дьявол.
Еще и для того мы сегодня даем людям эту книгу, чтобы они не спешили покидать детство Адама – самое безопасное место для вечного существования человечества.
Если мы сотворили невинное детство Адама и не переставали творить детство Адама, потому что истинная вера возможна только в детстве, то дьявол торопил зрелость Адама.
Дьявол создавал зрелость Адама из плоти своей, то есть – из небытия, единственно из чего он может что-либо создавать.
Еще и для того  мы даем людям эту книгу, чтобы они не спешили прийти в зрелость Адама, вкусившего плод истины, поданный ему дьяволом. Я отменяю эту истину – потому что ее коснулся дьявол.
Я объявляю истинным только то, что воплощено в детстве Адама – непорочном, невинном, безъязычном, знающем только меня.
И мы сегодня не творим зрелость Адама потому, что зрелость Адама творит дьявол из небытия.
Мы творим детство Адама, чтобы только его светлое, чистое  и прозрачное детство было сущим.
Цветы остаются цветами, звезды звездами, моря морями, горы горами, поля полями, деревья деревьями лишь потому, что Адам видит их глазами младенца.
В глазах повзрослевшего Адама, чью зрелость из пустоты творит дьявол,  мир превратился бы в небытие.
Еще и для того мы  пишем  эту книгу, чтобы не заканчивалось детство Адама, чтобы мир не превращался в небытие, чтобы деревья оставались деревьями, чтобы  не переставали пылать над землею звезды.
Мы творим землю; и мы продолжаем из земли творить все сущее и пока не существующее.
И если из земли состоят цветок и дерево, растущие из моего сердца, то из чего же, как не из земли, может состоять человек?
Ты был возле меня, когда я пращура твоего творил из земли, значит – из своей плоти, а ты, сотворенный мной из моего слова, наделял своего пращура  речью.
Сотворенный мной из слова моего существует всегда; в вечности нет часа, который означал бы начало творения тебя. И нет часа, который означал бы конец этого творения.
И после того, как я создал из своей плоти пращура твоего, ты, стоявший возле меня, направил род свой в вечную жизнь – к себе, не предписав ему другого пути.
Твой род идет к тебе, обживая деревни и города, горы и степи, океаны и пустыни, подземелье и небесную высоту.
Но он не знает, куда идет, я не обременил его этим знанием, чтобы его  не отвергали в пути другие, чтобы не прогоняли из городов и деревень, гор и степей, океанов и пустынь, подземелья и горней высоты. И я не дал ему поводыря: хорошие поводыри ведут ко мне, плохие – к дьяволу.
Направляясь к тебе,  твой род верит, что идет ко мне. И в последний день моего творения он, все же придя к тебе, меня примет за тебя, а тебя примет за меня.
И тогда начнется новое творение мира, но уже не мной, а поэтом.
И какое место ты, поэт, отведешь в своем мире – мне? Кем меня объявишь? Где меня поселишь?
Накануне этой книги   ты поселял меня в пустых деревнях, выжженных пустынях, выцветших полях, сгоревших военных землянках. Где меня поселишь теперь, когда сам начнешь сооружать свой мир?
В колыбели повзрослевшего Адама? Или в сердце его?
Или – все-таки отречешься от венца создателя миров, возложенного на тебя заблуждением рода человеческого? Заблуждением невинным: человечество, иногда видевшее поэтов, никогда не видело меня; но из тех, кого оно видело, не знает никого лучше и надежнее поэтов.
Поэт не может искать славы в заблуждении людей, ведь они даже за тысячелетия не смогут дать тебе того, что тебе однажды в мгновение дал я:  позволил тебе быть мастером, а для себя определил место подмастерья твоего.
Можешь ли ты отвергнуть венец мастера, возложенный на тебя творцом миров, и принять от заблудившихся людей венец царя – того, который сам, боготворя поэта, пошел к поэту в подмастерья?
Если бы такое случилось вдруг, то только тогда и наступил бы конец света. Другого конца света  я  не предусмотрел.
Но пока поэт будет оставаться на месте, а единственный творец миров останется на месте своем, миры не перестанут твориться, свет не кончится.
Но разве не о конце света будет свидетельствовать то, что солнце и одуванчик вдруг поменялись местами? И разве не о том же – тысячекратно – будет свидетельствовать то, что местами поменяются создатель миров и созданный им человек?
Сегодня спрашиваю тебя: знаешь ли ты о том, что раньше, чем поэт, из моего слова была создана – Ева? Человечество тысячи лет думало о том, что я отдал Еву в жены Адаму. Но Ева – истина, а истина не может быть отдана в жены!
Я воплотил в женщине  свою  волю – творить человечество, начатое с Адама.
Это не я, а само  человечество, забывшее родство свое с Евой, отдало ее в жены Адаму. Адам навсегда остался младенцем перед отданной ему в жены – истиной.
Сегодня говорю тебе то, о чем никто не слышал и не знал: я сотворил Еву из слова своего, как и тебя, потому – она сестра твоя в истине творения. Потому ты волен говорить о моем мире даже то, что о своем мире не знаю я, потому любое слово поэта безгрешно: Ева-сестра хранит и твою святость в своем неизреченном слове; это она своей святостью окупает волю твою – в  изреченном слове творить небывалые миры.
Я создал Еву из своего слова, а она родила Адама, созданного мной из земли.
Адам, созданный из земли, до сих пор верит, что это земля создана из него; что я создан из него.
Я позволяю Адаму до поры так думать: пусть он боготворит меня как сына, а во мне – тоже как сына – пусть любит и боготворит  Адама все человечество. Я возвышаю Адама. Я ращу Адама, возвышая его над собой, так же, как ращу я все человечество; так же, как я позволил тебе быть мастером, а сам пошел к тебе в подмастерья.
В моем мире вы вдвоем: ты, с кого началось творение мира, и Адам, которым кончится творение, чтобы сразу же начаться снова.
Ева-истина, сестра твоя, закрыла лицо от тебя, того, кто сотворен из моего слова уже изреченного, потому что сама она сотворена из безмолвия моего, рассказывающего о том, что будет.
О том, что все  изменится и все останется неизменным;  о том, что поменяют тысячи раз имена Адам и Ева, я и поэт, цветы и луна, деревья и океаны, но мир, сотворенный мной, не перестанет твориться никогда.
О том, что жившая тысячи лет назад Ева и живший тысячи лет назад Адам, живут и поныне – в каждой деревне и в каждом городе – и для каждого из них любовь  моя происходит впервые, возле каждого из них я впервые произношу непроизнесенное слово  о дозволенном и запретном, о добром и злом.
Я  многое позволил истине!
И я позволил Еве-истине одной безмолвно знать о том, что будет, и одной решать, чему быть из того, чего не быть уже не может, но что до поры сокрыто в ее безмолвии.
И сегодня Ева-истина, как бы ее ни называли и где бы она ни жила, одна безмолвно знает: все свершится из того, что я не перестаю творить ни днем, ни ночью.
Что изречет  она завтра, когда наступит час и ей отвергнуть безмолвие свое?
Объявит ли себя дочерью моей, созданной мной из моего безмолвия? Объявит ли себя воплощением моим?
Еве – единственной в моем мире и в твоем мире – я не запретил ничего!
Но пожелает  ли истина, родившаяся  мной,  стать дважды мною или трижды мною?
Я открыл Еве земляничную поляну, как сердце мое, – и дал ей вкусить ягоды, которые есть кровь моя, спекшаяся на раненом сердце моем. Ева, вкусив мое сердце, первая узнала бы обо мне; но, не посмев узнать обо мне всего, она собрала ягоды в пригоршню и принесла их младенцу Адаму.
Вкушая мою землянику с солнечных полян, вы эти ягоды вкушаете из рук Евы, только из рук Евы, из рук истины о том, что земля есть я; и вы, вкушая землянику  с моих светлых полян, вкушаете их по-прежнему вместе с младенцем Адамом, как все на свете по-прежнему делаете вместе с Адамом.
Пусть каждый из вас не забывает: он на земле наедине с Адамом, с младенцем, которому суждено застать конец творения. Не будет конца света, но будет конец творения.
Каждый из вас, оставшись возле младенца Адама, застанет конец творения, с которого тут же начнется новое творение. Предлагая любому из вас остаться возле младенца Адама, то есть возле истины, не омраченной знанием о существовании зла-искусителя, я любому из вас предлагаю бессмертие.
Ваше бессмертие я храню в колыбели Адама, в детстве Адама; другого места для вашего бессмертия не существует.
Ты в  детстве часто видел над домом своим и над своей колыбелью женщину, закутанную в сияние. Это – Ева не отходила от твоего дома, где висела твоя колыбель, где твоя колыбель  висит и поныне. Сегодня ты узнал о том, что твой дом был высок, колыбель твоя была высока. Истина может быть только высокой, потому что она –  недосягаема.
Из самой истины я создал Еву. От истины родился и сам; а из испепеленной плоти своей я создал Адама.
Создав из себя Адама, рожденного от Евы, я и сам стал рожденным от Евы, которая – истина.
Сегодня предупреждаю тебя: повзрослевший Адам – покинувший детство свое – перепишет историю мира  кровью на бересте. Адам не захочет знать ничьих книг, ничьих учений, кроме нескольких пятен своей крови на бересте. Повзрослевший Адам не будет верить ни в чьи книги; он не будет верить ни в какие чужие чернила, кроме крови своей. Только написанное его кровью будет для него правдой.
Сегодня говорю тебе, предупреждая: Адам готовится к отвержению всех  поэтов моих.
Написанного его кровью на кусочке бересты Адаму хватит навеки вечные.  Но я буду единственным, кто сумеет прочитать написанное кровью Адама на белой бересте.
И у меня не хватит ни океанов, ни ливней, чтобы смыть капли крови Адама с бересты: потому что Адам на бересте кровью выведет свою истину, а истина – вовеки несмываема. Так же, как несмываемо откровение Адама, и стих твой несмываем ни ливнями моими, ни океанами, потому что я сам однажды дал тебе волю – сочинять истину свою и по ней строить миры свои.
Написанное  на бересте будет озарением Адама. Отвергнув незнанием своим все прежние учения,  Адам мною объявит себя – ничего не зная обо мне, потому что его зрелость творил не я, творивший только детство его.
Но есть ты – уже сказавший сегодня, что я есть земля. Но есть ты – уже не сказавший, что земля – не я!
Если я когда-то держался на спине быка; если я когда-то держался на спине кита, то сегодня меня держит слово поэта.  Если ни бык, ни кит не могут в мире моем жить вечно, то слово поэта живет вечно.
Но в моей вечности будет мгновение, когда, устав от прославления мира моего, я подумаю: и впрямь не отдать ли всю власть свою Адаму? Не перестать ли мне – быть землею?
Не перестать ли мне быть землею, которую терзает человечество в Адаме, не знающем, кто – земля. Но Адам, знающий о том, что непременно должен быть творец, сам  решил стать творцом.
И не для того ли я волю дал поэту – творить миры, и  не для того ли пошел к нему – творящему – в подмастерья, что всегда знал: я переселюсь в его миры, которых может быть непредвиденно много, непредсказуемо много, а свой мир оставлю Адаму?
Поэт, где твоя «ближняя деревня» с ветхим домом и развалившейся печкой, в которой чадят сырые дрова? Ведь ты меня уже поселил там, тоже зная о том, что в моем мире себя будет обожествлять Адам.
Поэт, где твоя «ближняя деревня», в которой ты меня уже поселил? Где твоя «грядущая земля»?
Торопись – создавать свой мир; опереди своей книгой – книгу Адама, которую он напишет кровью на бересте.
Если поэт не успеет обратить в свою веру Адама и человечество в Адаме, то Адам обратит в свою веру меня. И одно место мне останется в мирозданье – колыбель Адама,  оставленная им для того, чтобы подойти к березе и содрать с нее кусок бересты.
А руку он поранит гвоздями, найденными им на месте сгнившего креста. Но он не будет помнить, что это за крест и куда были вбиты гвозди.
Я тебе дал безграничную волю – сказать правду, в которую уверую я. Воля, данная тебе мною, уже есть сама правда, потому  я заранее уверовал в то, что ты скажешь обо мне.
Я верю в себя, о котором мне сегодня рассказывает поэт, храня меня на устах своих, как бык меня держал на спине, как кит держал меня на спине, как идолы хранили меня в дереве и камне, как небо вмещало меня в своем звездном пространстве.
Сегодня говорю тебе: вот когда воистину закончится творение света: когда я Адаму уступлю свою власть; когда я Адаму уступлю и землю, и небеса.
Но тут же начнется новое творение, когда ты явишь книгу, в которой скажешь о том, что я есть земля.
В твоей книге, стоя возле груды пепла и золы, я из грядущего обращался к человечеству. Это были зола и пепел сгоревшей земли – бывшей не мною. Но останется та земля, что тобою будет названа – мной!
Земля погибнет от рук Адама – кровавых во имя написания кровью рукотворной истины. Но земля возродится  в  слове поэта, сотворившего истину из моей безоглядной воли, позволившей поэту мастерить мой новый необратимый мир.
С твоего слова обо мне начнется новое творение-спасение земли;  с твоего слова обо мне я начнусь снова и навсегда.
Но и тебе сегодня говорю: все уже спасены вчера; еще вчера во имя спасения всего  сущего была рождена бессмертная земля, которая погибнет для обожествивших себя над ней, но никогда не погибнет для обожествляющих ее над собой.
Ты обожествил землю –  и для тебя никогда не погибнет земля; не погибну и я. Я всегда буду творить тебя – вновь создавшего меня в вольном слове своем.
Человечество было спасено тогда, когда я стал  землею, о чем  возвестило слово поэта.
С твоего слова начинается творение-спасение земли.  И в колыбели появится младенец – мной сотворенный из себя, как когда-то Адам, и из слова моего, как ты. Этот младенец и станет первым человеком в новом племени.
Колыбель по-прежнему безмолвно будет качать истина-Ева, для которой ты сочинишь однажды  колыбельную песню.
Но песню колыбельную для Евы-истины ты уже сочиняешь сегодня: это – твоя книга, ныне творящаяся!
Мы начинаем новое творение мира!  Мы – два мастера; и мы – два подмастерья друг у друга. Между нами нет зазора,   между нами нет пустоты.
С тебя – поэта! – начинается творение мира, лишь сегодня закончившееся Адамом…

ПОЭТ
Новое творение мира начнется с тебя и закончится Адамом; значит, творение мира мною не закончится никогда.
Творение мира начнется с тебя, если ты сказал мне обо мне, что я есть земля. Ты сказал об этом всем, кто сможет тебя услышать и кто захочет тебя услышать.
Ты рассказал мне обо мне: потому что я дал тебе небывалую волю говорить обо мне то, что может  приблизить людей ко мне, породнить со мною.
Ты рассказал людям, что каждого из них я создал из земли, которая плоть моя, если я из земли создал Адама. Ты рассказал о том, что Адама я создал из земли, превращенной в пепел: это я сжег землю, которая не была мною. Теперь земля есть я; теперь вы живете на вечной земле; и каждый из вас – родственник мой.
Но прежде чем рассказать тебе – о тебе, я говорю: когда закончишь пишущуюся ныне книгу, оставь ее мне, а сам вернись к своему делу: к стихам о моем мире, уже знающем, кто есть я, потому говори о мире моем, но не обо мне.
Моя книга тебе не зачтется. Тебе зачтутся только твои книги, в которых ты будешь говорить мне новые  слова.
А мои  слова, даже обращенные к тебе, тебе не принадлежат. Солнце, светящее тебе в глаза, принадлежит ли тебе больше, чем дереву, цветку, морю, пустыне?
А мне одинаково принадлежат и пустыня, и море, и цветок, и дерево, и солнце, и  человек.
И Ева с Адамом не ближе ко мне, чем твои мать и отец. Все, кто сегодня возле тебя и кто  рядом с тобой, для меня не меньше дороги, не меньше почитаемы мной.
В них не меньше меня, чем в Адаме, Еве, пророках, ангелах, языческих богах.
В них не меньше истины, если в них я не перестаю рождать своего поэта, призванного мной рассказать обо мне; призванного мной для того, чтобы с него начать новое творение.
Через тебя говорю  и каждому из них: и с каждого из них может начаться новое творение, если они услышат твое слово, если увидят, кто  есть земля.
Сегодня говорю тебе, чтобы успеть сказать тебе на века: мы с тобою одни  в наших отдельных мирах; и мы с тобою вдвоем – в нашем общем мире.
Что такое – наши отдельные миры? Это то, что мы создавали сами – имея волю творить. Эту волю я дал тебе, но дал ее и себе. Заботясь о том, чтобы у тебя был только твой дом, где ты любил заточить себя для встречи с  озарениями; но и себя я не мог оставить бездомным, потому что не мог я  быть вечным гостем в твоем доме, гостем – мешающим тебе уединяться с озарениями обо мне.
При мне они могли померкнуть, стыдясь моего света, но мне не нужны померкшие озарения, мне нужно больше света.
А что такое – мы с тобою в  нашем общем мире? Мы с тобою вдвоем в истине, которая – как воздух на улице, где стоят наши дома, и воздух в самих наших домах; это свет дневной и свет ночной. Не на быках, китах, идолах,  книгах пророков  и апостолов покоится  наша истина. Она  возвышается на плечах наших, и мы тысячи тысяч лет боимся даже содрогнуться, чтобы не побеспокоить истину.
Не только ты, но уже и я, служим истине, которая возвышается над нами, как над нами возвышается свет дневной и свет ночной. Только потому, что мы с тобою боимся шевельнуться, чтобы не побеспокоить истину, которая  на наших плечах, и мироздание живо, и свет белый не меркнет.
Я, сотворивший истину, сегодня служу у нее в рабах – вот в чем мое самоотречение, вот в чем самопожертвование мое. Если бы не  было так, то я потерял бы истину; если бы  не было  так, то я, потеряв истину, обрел бы ложь.
Так и поэт, сочинивший свою  бессмертную книгу и явивший ее миру, становится рабом этой книги, но уже не хозяином ее. И если он отречется от книги, то это будет  ложью, потому что уже нельзя отречься от того, что создано тобой и живет своей творящей жизнью: творящей – новые, неведомые даже тебе миры. Вот и остается  поэту – не шевелиться, чтобы не потревожить поэзию, возвышающуюся  на плечах его и уже творящую свои миры.
Наш общий мир, где мы вдвоем с тобою, – это почва, на которую опираются наши ноги. Она следует за нами, не отставая от  нас ни на шаг, когда мы идем по миру.  Почва служит нам, находясь под ногами нашими, а через нас служит истине.
Почва становится нами, потому что только в нас она обретает смысл существования. Обретение почвой смысла существования в нас – и есть ее благополучие под небесами  и в небесах. И потому живы и вольны  травы, воды, черви, люди, что они оказались во плоти животворящего смысла, обретенного почвой, которая оказалась под ногами тех, кто сотворил истину, возвышающуюся теперь  на их плечах. Только во плоти смысла возможно: травам расти, водам течь, червям ползать, людям знать о существовании предстоящего и минувшего.
И для всех растущих, текущих, ползающих, летающих и знающих о существовании грядущего и прошлого я – опора на земле, потому я и земля.
И для всех знающих о существовании прошлого и грядущего, ползающих, летающих, текущих и растущих  ты – опора в небесах. И будь ты бесконечнее неба; потому что ты знаешь о своей бесконечности, а небо не знает; вот тебе и нужно знать о бесконечности не только за себя, но и за небо.
Ты говорил людям о том, что я отверг небо, чтобы прийти на землю, чтобы стать землею. И ты говорил о том, что небо отныне пусто и бренно. Тебя,  сотворившего это знание, я призываю стать опорой  для сущего в небе. Нет у меня никого более, кроме поэта, в ком я мог бы поселить вселенскую бесконечность свою, где ты станешь светящейся опорой для сущего, которое есть и которое будет.
Поэта я поселяю на дне бесконечности. Поэта – творящего, чтобы и сама бесконечность опиралась на творение.
Я – опора сущего на земле, я сам земля; и потому я сам земля,  что земля – это место, где родился поэт. Ты опора бесконечности в небесах; я –  твоя опора на земле. Потому  через тебя  и вселенская бесконечность опирается на землю; во мне обретает опору. Твори, не останавливайся ни на миг – и я не оставлю тебя. Я всегда буду держать тебя, держащего бесконечность.
Нет остановки ни в чем – ни в языческих богах, ни в пророках, ни в книгах пророков; для того и даю  эту книгу, чтобы возвестить о   вольности истины.
Если истина находилась в заточении в ваших сердцах, если  путь ко мне ей  преграждали каменные и деревянные идолы, книги пророков, имя мое, упоминавшееся в угоду не мне, а тем, кто пожелал обрести власть над именем  моим, – сегодня  говорю вам: я даю волю истине и на земле, и в небесах,  и в сердцах ваших, и в слове поэта. Но – она останется на плечах моих или возле меня; но – я буду всегда следовать туда, куда поведет меня истина, возвышающаяся  на моих плечах; или буду всегда следовать за истиной, сошедшей с моих утомленных плеч.
Я буду следовать только по земле; и почва под моими ногами не  будет отставать от меня, не будет останавливаться в пути своем – со мною.
Поэт – опора для сущего в небесах. Не переставай быть бесконечным. Потому что ты бесконечен, необъятен и неохватен: простая былинка тысячу раз будет говорить тебе разное о себе, по-разному преображаясь  под небесами, под взглядом твоим. И тысячу раз это  будет правдой, потому что былинка будет являть себя разной –  не скрывая себя под твоим творящим взглядом.
У одной былинки – тысяча правд, и никакая из них не противоречит другой. Потому что взор творящий един, потому что воля моя, давшая тебе творящий взор, едина, потому что откровение былинки не знает сомнения,  и в первый раз появляясь  перед тобой,  и в тысячный, потому что былинка, тысячи раз творящая себя по-другому под твоим творящим взором, растет из моего сердца.
И тысячи раз являя себя по-разному под творящим взором поэта, былинка открывает единственную истину,  оставаясь в единственном месте, отведенном былинке в сердце моем.
Так же – и дерево, так же и песчинка, так же и росинка, так же и червь. Ничто из них не ведает ни о ком, кроме меня, а значит – и обо мне не ведает.
Они живут во мне – их  жизнь есть  ведение обо мне, потому что  у меня нет имени ни в языках людей, ни в молчании деревьев, трав, цветов и вод.
Во мне – не нужно знать обо мне; во мне можно только быть мною.
И я только в слове поэта знаю о себе то, что я создал мир. И только в слове  поэта я узнаю этот мир, созданный из меня. Потому и необъятно это слово, что в нем я узнаю себя необъятным.
Человечество знает обо мне:  чтобы жить, как травинке, дереву, воде или песчинке, человечеству понадобилось знание   обо мне.  И я позволил людям знать обо мне, чтобы оно выжило, потому что прежняя и необратимая воля моя предписала мне только в человечестве рождать поэтов, которых я поселяю на дне моей бесконечности, чтобы  она имела творящую опору, чтобы она не перестала  творить себя.
Сегодня говорю и о том, чтобы ты оставался и для меня творящей опорой в бесконечности.
Мироздание держится на двух опорах – на мне, сотворившем мир, и на моем поэте, продолжающем творить мир.
В моем мире все – только от меня и от вас, но не от того, на кого тысячи лет вы  взваливали свои заблуждения. В моем мире нет ничего от дьявола, потому что дьявол в вас, а не во мне. Но через вас его не может быть во мне; через вас во мне и возле меня может быть только поэт.
Я не знаю о существовании дьявола, хотя я знаю обо всем сущем и не существующем, о том, что было, что есть и что предстоит. Дьявола нет не только среди сущего, но его нет и среди не существующего, его не было и он никогда не предстоит. И говорю я  о дьяволе только потому, что обращаюсь к вам – на вашем языке, в котором вы поселили дьявола. И только потому я не отправляю ваш язык в небытие, чем и является поселенный вами в вашем языке дьявол, что на этом языке мои поэты тревожатся обо мне.
Но я отверг собственный язык, я предписал себе только безмолвие, чтобы в моем языке не поселился тот, кого нет и среди сущего и среди не существующего. Я бы и свой язык безжалостно испепелил, если бы в нем поселилось воплощение пустоты; безжалостно – потому что у меня нет своих слов, в которых я тревожусь о мире. У меня есть сама тревога о мире.
Дело твое, угодное мне, это стихи твои; значит – это и мое дело; значит, только это – дело мое.  Потому сегодня даю тебе волю и пишущуюся ныне книгу назвать стихами, потому что это – угодное мне дело. Воистину, мои дела – это твои дела.
Ты говоришь правду – потому что говоришь  от меня. Когда ты  смотришь на одну и ту же былинку – она тысячу раз открывает себя по-новому;  и все, что открывается тебе тысячу раз, есть правда, потому что отныне ты знаешь: былинка растет из сердца моего.
У поэта есть не только пространство языка; у него есть безграничное и бездонное пространство собственного безмолвия, в котором живет не только поэт, но живет и моя воля, давшая поэту возможность говорить мне о  моем мире то, что и мне о моем мире неизвестно.
Но возле поэта в языке человеческом вольно и светло – пророкам и ангелам. Потому что поэт в своем озарении любит каждого из них; светлым творящим взглядом  видит путь каждого из них; и  творящим взглядом направляет их в мою сторону, сказав любому из них о том, кто я и где я.
Ты пишешь стихи  для того, чтобы сказать – о начале творения нового света и о том, что колыбель мою, только что рожденного для творения,  ты хранишь в  своем озарении.
Прежний мир я создавал старцем, а поэт был младенцем при мне. Новый свет я поручил творить поэту-старцу, а я буду младенцем при нем, буду подмастерьем при нем.
Прежний мир я создавал из материала поэта – слова; а новый мир поэт будет создавать из  материала моего – безмолвия. Впервые  мир будет создан из материала моего, вы теперь знаете, кто я и что я.
Ты рано узнал о том, что поэтом был я – и   жил на твоей земле, рядом с тобой. И когда ты ходил по своим лугам – будто к тайной деревне приближался, где   я поселился.
Около этой деревни,  где  я уединенно творил свое детство, паслись лошади.  И когда ты видел, как ветер шевелит гривы лошадей, ты знал, что это я, отложив рукопись, выходил к дому – и ласково трогал  мягкие  гривы. И ты видел,   что никто меня в детстве  не ласкал, кроме летнего ветра на твоей родине.
И  твоя книга  свидетельствует о том, что я не в небе, а  на земле.
Моя нынешняя колыбель – в твоем сердце. Будь поэтом ради моего детства! Из твоего сердца, умеющего удивляться даже привычному небу и боготворить самую малую былинку, я буду каждый день впервые видеть твое древнее мироздание.
Возле моей колыбели – твоего сердца – пусть старая утомленная земля, забыв все  прошлое свое, от  обветшавшей мудрости  которого она состарилась, споет одну простую песню – голосом зимней вьюги при свете керосиновой лампы – отыщи эту лампу в своем старом чулане.
Тот мир, что  ты начнешь творить как мастер, у которого в подмастерьях – сотворивший прежний мир, я еще вчера начал создавать в твоем сердце. Предки твои  были моими подмастерьями.
Пиши стихи дольше – и этим ты продлишь мое детство. Когда кончится детство мое, стихи буду писать я, вовеки веков только я.
Минуя тысячелетия, ты пришел в младенчество мое. Поэт и должен из детства моего увидеть мироздание.
Детство мое – время, когда не было войн, когда не рождены и языческие боги. Скажи в детстве моем одно только слово – и мир будет другим. Но – тогда  еще не рождено и слово, чтобы изменить мир.
Ты принесешь слово. Оно и будет первым в начале нового творения света.
А материал принесу тебе я: подав тебе в руки землю – плоть мою.
Говоря об этом мне, а потом и всем, кто способен слышать, ты говоришь о наступлении другого времени для человечества и единственно родного времени для меня.
Ты пишешь эту книгу – по  долгу того, кого я однажды назвал мастером, чьим подмастерьем я назвал себя.
Только тот мастер, кто поклоняется своему подмастерью, который месит глину под солнечным светом и лунным светом. Тот, кому даровано быть мастером,  есть брат того, кто месит глину – я только у брата своего могу служить подмастерьем.
В глину, которая в руках моих сегодня, еще вчера превратился прах твоих древних пращуров; потому глина и светится, потому она и оживает в моих руках. Только в этих людях я мог родить своего поэта, в чьем сердце еще за тысячи лет до рождения его самого я начал творить новый свет.
Появились каменные идолы, потом пророки,  а я – не выпускал из рук  крохотное, грядущее сердце твое, в котором я  строил новый и единственно истинный мир.
Верь только в сердце свое, не перестающее твориться. Ты оставался в колыбели, которую до поры видел только я, живущий в твоем сердце.
А когда в колыбели буду я, в моем сердце поселишься ты, чтобы в нем творить мир:  потому и не кончится вечность, живущая в сердце моем и в сердце поэта.
Когда ты был грядущим младенцем, видимым только мне, моими подмастерьями были предки твои – жестянщики. Снилось тебе однажды, будто неведомый мастер изрезал луну. Это я изрезал луну, потому что – мастер, чьими подмастерьями были предки поэта – жестянщики, и сам мог быть только жестянщиком, пусть даже это был я – единственный творец миров.
Ты видел во сне, как на землю опадали обрезки: они и поныне в земле, но земля прячет их, не выдавая миру: если сложить эти обрезки, то получится слово истины.
Но зачем складывать эти обрезки, если слово истины ты уже увидел в озарении своем?
Ты видел во сне, что мастер, который вырезал луну, жил в доме, где жили твои пращуры, и догнивающий деревянный верстак во дворе – это его верстак.
И не на этом же ли верстаке тот же вечный мастер продолжает резать луну по ночам? Не потому ли и ты ночами пишешь стихотворения свои?
Если с твоими предками – жестянщиками – я был жестянщиком, то с тобою – поэтом – я поэт.
Покинув в небесах место царя, я пришел на землю – поэтом.
И  я сочиняю стихи – и в прошлом, и в будущем – при  свете керосиновой лампы.
Ты, увидевший это, стал творить себе грядущую землю, где тебе предстояло воздвигать свою мастерскую и быть там  мастером, а не быть подмастерьем даже у меня. Ты знал, что на нынешней земле поэтом могу быть только я.
И я благословил твою волю и сам пошел к тебе в подмастерья: даже гордыня моих поэтов дорога мне, а своих поэтов я не оставляю одних нигде – ни на этой земле, ни на другой.
Ты видел на  родине чудо: что никакого поэта, кроме меня, не было; и что я только начинаю творить мир. Ты видел, что мир еще не сотворен.
Если бы мир был уже сотворен, то солнце не вставало бы по утрам и не садилось бы по вечерам, луна не восходила бы над твоей деревней и не заходила бы над ней же. Но если солнце садится и луна восходит – значит, я не выпускаю их из рук, как гончар не выпускает глину, как ваятель не выпускает камень или дерево.
И когда ты видишь цветок на лугу, ты слушаешь, что об этом цветке говорит твое сердце: если твое сердце говорит о цветке небывалое тебе – значит,  это я в двух шагах от тебя пишу  новое стихотворение.
Но и сегодня я не перестаю писать при свете керосиновой лампы, которая   хранится в деревенском доме твоем.  При этом свете я и начал писать,  как я писал и при лучине, писал и при лунном сиянии.
Что значит – я пишу при свете лучины, керосиновой лампы, луны, солнца? Это значит, во все времена я не перестаю творяще видеть каждого из вас, не перестаю творяще узнавать вас по делам вашим, творяще судить вас за грехи ваши и творяще прощать вас.
И для того, чтобы порочные ваши дела оставались позади, я сочинил то, что называется прошлым. Не возвращайтесь к нему, лучшие ваши дела – это будущее ваше.
Когда ты узнал обо мне – за тысячи лет до твоего рождения поселившемся в сердце твоем?
Ты узнал обо мне, когда я однажды до рассвета появился в  твоей бурьяновой глуши, чтобы навек поселиться там. До того, как прийти к тебе, я остался на ночлег в опустевшем зданье сельсовета, потому что мой приход к тебе – это твой приход ко мне.
Задвинув тяжелый ржавый засов, я занавесил  окно красным флагом умершей державы. От кого я скрывался на безлюдной земле? Не от самой ли земли, которой не  от  меня, а от поэта моего предстояло узнать о том, что она – уже воплощение мое,  от поэта – потому что я безмолвен, а истиной может быть только творящее слово.
Но обо мне земле прошепчет осенний листопад в тот час, когда сломанным пером я буду заносить в амбарную тетрадь строки своего письма к поэту, на чьей родине я поселился.
Скажу тебе: вот я и пришел; почему же ты не стучишься в мои двери; эту глушь я выбрал только потому, что однажды поверил тебе.
Может, еще не настало время для того, чтобы ты пришел ко мне? Может, ты не верил  своему слову  о моем  приходе на землю?
Но – я поверил слову твоему: и я здесь!
Я  закрыл свое окно красным флагом умершей державы, а дверь моя застыла на ржавом засове: я остаюсь здесь на века, это мне предписано мной – вот что я писал тысячелетиями возле света солнца, луны, лучины, керосиновой лампы; вот о чем я писал, когда ты увидел  меня – писателя.
Дверь моя навсегда застыла на ржавом засове, я остаюсь здесь – значит, уже необратима истина моя: я есть земля.
Дверь моя навсегда застыла на ржавом засове – я сам никому ее не открою; я сам никому не открою истину свою, но эту истину откроешь ты – оставшись с миром за дверью моего жилища.
Увидев землю, ты до поры не увидишь меня: я – земля в слове твоем, но может ли кто-нибудь увидеть слово?
А видит ли кого-то сама истина? Может ли она видеть кого-то, если взор ее обращен только ко мне?
Но как же ей, незрячей, идти по миру, возвещая обо мне и видя только меня? Кто ее поведет по миру, если я закрылся в глуши, занавесив  окно  выцветшим флагом?
Я вручу незрячей истине клюшку из корявой  ветки, оставшуюся от твоей слепой бабушки – в наследство истине, которой суждено  было одиноко идти по миру, не видя его.
Увидев этот мир, истина стала бы этим миром – и  исчезла бы вместе с ним, а вместе  с истиной исчезло бы все сущее и несуществующее.
Вместе с истиной, увидевшей этот мир,  ставшей этим миром и исчезнувшей вместе с ним, исчезла бы и моя воля – творить новый мир; исчезла бы и свобода твоя – творить новый мир вместе со мной и раньше меня.
 Свободу творить мир не только  со мной, но и раньше  меня тебе принес тот, кого ты назвал  бы ангелом; но этот ангел – озарение твое.
Истина, жертвенно не видящая ваш мир и идущая по нему – спотыкаясь, падая, блуждая и пропадая  в нем, но веря, что она – в моем сердце, сохраняет себя для  мира, для нового творения, для вечности.
Только потому, что истина не видит  мир, он сохраняет себя возле истины. А она сохраняет свое вещее зрение – чтобы увидеть мир после нового творения.
Незрячая истина идет по миру, опираясь на корявую палку, оставшуюся ей в наследство от слепой старушки – бабушки моего поэта, пишущего книгу накануне нового творения света.
Истина оказалась и на твоем пути, когда в буранный час ты одиноко блуждал – угрюмый и безликий.
Ты блуждал в мирозданье сотни лет, тысячи лет. Ты помнишь о том, что кто-то тебя вдруг окликнул по имени – вот и пришел ты на этот свет.
Окликнувшей тебя по имени – была истина, которая шла по миру. Она позвала тебя, как потом тебя в детстве много раз звала твоя слепая бабушка, любившая тебя – не видя.
Истина позвала тебя по имени из  недостижимой дали, но ее голос до тебя донесло эхо: на своих зябнущих устах, не знающих ничего, кроме имени твоего.
Эхо летело по глухим просторам; оно, восторженное, не видело и меня на этих просторах, и я уступал дорогу эху, мчавшему к тебе твое  имя.
В ту ночь февральский буран ломал старые ветлы возле деревни, которой предстояло стать твоею.
Буран грозился смести к утру весь мир; буран будто бы уже знал, что предстоит новое творение мира; что пришел мастер, чьим подмастерьем стану я, сотворивший прежний мир – его и готов был смести буран в день твоего рождения.
В эту ночь не спала и безропотно зябла на ветру – открытая летящему имени твоему – твоя тихая деревня.
Я укрывал твою деревню собою от бури, но она вырывалась из моего укрытия, чтобы не проглядеть тебя, уже приближающегося к ней.
Но деревня твоя еще не видела тебя – приближающегося к ней: и твоя деревня была тогда незряча, как истина: поэт поселяется только в истине.
Но – ты видел ее на тысячи лет вперед и на тысячи лет назад. Позади она жила в сердце твоего пращура, впереди – в твоем имени, в котором твоя деревня поселится в вечности.
В  буранные часы  ты будешь греться на печи, где однажды найдешь старую полевую сумку, хранящую давние записки: пожелтевшие письма, присланные твоим дедом с войны. Ты боялся этих писем.
Ты боялся, что эти простые треугольники –  роковые письмена; и если их прочтешь, то прошедшая война вновь вернется на твою землю,  будет превращать в пепел плоть мою творящую – об этом  уже возвестило озарение твое.
Ты знал, что прошлая война, убившая твоего деда, может вернуться из заточения, где ее держу я – оказавшись на земле в тот час, когда она свирепствовала здесь;  я оказался здесь потому, что этой земле суждено было стать родиной моего поэта.
Но на твоей земле много таких сумок с военными письмами. И неужели в каждом доме по сумкам прячется война? Неужели она освободилась из того заточения, в котором держал войну я?
И если война освободится из заточения, то она пойдет за тобою и на новую землю. Война знает о своей вине передо мной. Но я –  недосягаем  для нее.
И война знает, перед кем нужно покаяться, чтобы об этом покаянии узнал я: перед поэтом моим.
И неизбежно грядет покаянная исповедь войны перед поэтом: перед тобою.
Не покаянная ли исповедь войны прячется и в старой сумке на печке среди фронтовых писем твоего деда?  Не прислала ли в последнем треугольнике деда твоего и свою покаянную записку тебе, поэту – война? Только окровавленными руками бойцов, отправляющихся на смертный бой, она умела писать.
Я не перестаю носить по миру сумку с фронтовыми письмами погибших, пропавших без вести бойцов. Я читаю только те письма, которые они не успели написать. В этих письмах – и моя покаянная исповедь перед собою за то, что не укротил однажды войну, не оставил ее на века в заточении.
И победа твоей земли на страшной войне – есть мое покаяние перед собою за эту войну. Но я позволил этой войне быть и для того, чтобы мне было за что каяться перед собою: с покаяния я начал новое творение себя.
Твоя слепая бабушка не могла читать военные письма деда твоего. В вечности эти письма ей читаю я.
И моя истина тоже – письмо с фронта: она сгорела в одном из окопов – недописанная. С тех пор я ищу по свету пепел – превращая в него миры  и сердца, чтобы в новом и горячем пепле постоянно видеть пепел сгоревшего письма-истины.
Я много раз твоими руками  брал  в свои руки четки твоей бабушки, сложенные из финиковых косточек,  и видел: столько же раз мне придется заново творить миры, а у четок нет конца, как и у моей воли – творить миры.
А читал и бесконечно перечитывал военные письма, спрятанные в старой полевой сумке на печи, – домовой.  Он был на той войне; потому он и невидим, что не может вернуться оттуда,  не может оставить там деда твоего одного.
Домовые уже знают, что я есть земля, но боятся открыться мне. Домовые боятся, что по наградам они будут узнаваемы: я решил наградить их бессмертием, и они будут видимы только мне.
Когда однажды враги спалили деревню, домовые остались одни среди пожарищ. И ночью долго трубили  в свои дымовые трубы – о Победе.
О какой Победе трубили домовые? Могли ли они знать какую-то иную Победу, кроме моей – того, кто  – вечно незримый – придет на эту землю в образе ратной Победы и станет всею землею.
А на заре домовые сожженной деревни – оставив оглохшим деревьям  груды золы – ушли в партизаны.
Ищет их доныне награда – бессмертие от меня, потому что  с домовыми отныне я делюсь бессмертием.
Я жду домовых возле пепелищ сожженной деревни: и возле этих пепелищ я сегодня нахожусь – и  они возле меня не перестают быть самими собой,  и ветер их не разносит, и дождь не смывает. Такими же будут и  пепелища, которые останутся от земли и возле которых я буду помышлять о новом творении света.
А домовые не возвращаются к своим пепелищам, хотя они и возле меня: домовые ждут окончания войны; они знают, что и возле меня еще не закончилась война – потому что не закончилось ее покаяние передо мной за тысячелетнее зло, а пока  не закончится ее покаяние передо мною, война не прекратится.
Но пока длится кровавое покаяние войны перед творцом  миров, не превращусь ли я возле пепелищ, ждущих своих домовых, – в домового?
Твоя земля, больше удивляющаяся твоим озарениям, чем моему откровению о том, что я – и она тоже, может и без меня прожить, но не может прожить без домового.  И не превращусь ли я – из  жалости к родине твоей – в домового?
Но я пришел стать всей землею, а не только землею, где родился ты. Я воплощен в земле – это истина, которую несу я  и несешь ты. 
И если я не дам тебе волю нести ее по всему миру, то я не донесу истину до человечества: у меня нет никого, кроме поэта.
И если поэт не донесет истину, то  не будут светлеть сумерки земные – и ангел – твое озарение – будет навсегда тонуть в ночи; и будут только чернеть небеса, навсегда став прибежищем дьявола. И дьявола будет беречь мое проклятье, посланное к нему; и ангела будет топить в бездне твоя  молитва.
Мою молитву прервала первая на белом свете война: и оборвались в моих руках  светящиеся четки, похожие на финиковые четки твоей бабушки. Разорвались четки, сложенные из светил: звездопад над землей не заканчивается и поныне.
Но в твоих руках четки целы – я вижу, как они  жгут тебе руки, потому что эти четки – угольки огненной геенны. Я  собрал их  в четки – и вручил поэту.
Не прерывай свою молитву и не переставай перебирать четки, врученные тебе мною: пока эти угли в твоих руках – ада нет, а есть только рай.
Рай – в  молитве поэта, перебирающего четки, сложенные из пылающих угольков геенны. Если бы было по-другому – миром правил бы ад; мир еще до творения был бы сожжен в аду. Но – за него молится поэт: касаясь каждого уголька, он произносит спасительное стихотворение о том, что я – земля ваша.
Я говорю с вами, находясь возле пепелищ мира.  И только потому вы не видите этих пепелищ, и только потому вы живы, что угольки ада, на которых должен быть сожжен  мир, сложены в четки в руках поэта.
Я говорю с людьми, уже находясь возле пепелищ мира. Ты первым на свете увидел, что опустевшее небо – моя мною брошенная изба. Даже небо  бренно, если остается без меня.
Пепелища мира лежали возле твоей деревянной, вовеки неприкосновенной избы. Теплою вселенной мне  казалась твоя деревянная изба, где висела твоя колыбель, где в буранные ночи горела керосиновая лампа, при ее доносившемся до меня свете я писал свои неписаные книги.
При свете твоего будущего слова светился на бревенчатой стене твой портрет. А твоя мать перебирала в тишине четки – как забытые и самой вселенной планеты.
Гром загремит, грянет ливень. Но я не зайду в твой дом – во вселенную твою: нас не может вместить одна вселенная – потому мы и создаем собственные миры. И оттого, что  мы творим собственные миры, бесконечность не перестает быть собою, вечность не имеет конца.
Когда я творю свой мир – у  меня в подмастерьях поэт; а когда свой мир творит поэт – в подмастерьях у него я.
Гром загремит: только ты будешь знать о том, что это  плотники, которые завтра узнают, что обо мне скажешь ты, рубят избу мне на века.
Новое творение мира начнется с тебя и закончится  Адамом. Значит, творение мира не закончится никогда.
Я слышу: мир в грядущем уже верит тебе, сказавшему  о том, что я земля. Я вижу породнение  со мною мира, узнавшего, что он создан из меня.
Ты впервые сказал миру о том, что я земля, потому творение мира и начнется с тебя.

ПОДМАСТЕРЬЕ
Мир появился после меня – и начал сам создавать себя.
Я стал подмастерьем мира,  создававшего себя из небытия; я стал материалом для мира, чтобы он создал себя из меня.
Я появился, заполнив собой небытие: и небытие перестало существовать, потому что при мне невозможна пустота. Там, где есть хотя бы былинка, росинка, луч света, сумрак, небосвод, подземелье, шорох листа, безмолвие неба,  – не может быть пустоты.
Творящий себя мир может творить себя только из меня. Но из меня невозможно создать пустоту.
Мир, начавший творить себя, ждал себе подмастерья. Я, велевший миру творить себя из меня, сам же пошел к нему в подмастерья.
И я посылаю это обращение к человечеству оттуда, где мир только-только  начал творить себя.  Если я покину это место, то кончится свет:  потому что миру не из кого будет себя творить. Мир творит себя из меня, а я бесконечен.
Пока длится мое обращение к вам,  я от вас буду узнавать о том, что вы за этот миг прожили долго, ждали меня, видели меня во снах ваших прежних поэтов.
Мог ли я прийти к вам, если я не мог отойти ни на миг от мастера-мира,  творящего себя. Он только начал свое творение. Он только  начинает свое творение.
И через тысячу ваших лет он будет только начинать творение свое. И я буду оставаться подмастерьем его.
А когда исчезнет мир – творец  самого себя, за верстак, надев старые рукавицы, встану я – и буду творить себя самого – восстанавливая себя, потраченного на вас. В подмастерья свои я позову поэта, сказавшего то, что сейчас говорю я.
Это может быть завтра; это может быть вчера. Но это будет так, как скажет поэт.
Я не создавал людей похожими на меня. Если что-то среди вас и может быть подобно мне, то – лишь озарения поэтов.
Вот и сейчас я нахожусь в озарении поэта; я воплотился в этом озарении. Если вам  светло от этой книги, значит – вы видите меня, вы возле меня.
Как можно знать о мире, который только начал твориться вчера и который только начнет твориться завтра? Он творил себя  под нашими руками; но, сотворенный нашими руками, он и перед нами представал в неожиданном облике. Каждое утро мы видели мир не таким, каким он был только вечером. Мир творил себя из меня; я  творил свою любовь к каждой былинке и к каждой росинке в этом мире – свою не прекращающуюся любовь.
Я, находящийся в начале начал, обращаюсь к вам  в грядущее, когда грядущее для меня – ваша  жизнь. Я не покидаю начало начал: если я отойду хоть на шаг со своего места, мир снова превратится в небытие.
А небытию я не предписал творить себя – из меня. И себе я не предписал быть подмастерьем у небытия.
И от начала начал я вижу обретение мной плоти в  мире. Но единственное в  мире – в чем я могу воплотиться, это – то, что  похоже на меня, без чего вы не можете прожить ни мгновения, что вас кормит и поит, что согревает и охраняет, что не отпускает от себя, что  есть ваша единственная твердь. В  мире я могу быть только землею.
Хотя в  мире и сама земля – как песчинка в моем глазу; как спекшаяся на моей руке кровинка; как хлебная крошка в клюве птицы.
Если бы я сам в начале начал обрел плоть, даже все пространство не вместило бы меня – и оно, не сумевшее вместить меня, исчезло бы.
И тогда не было бы места никому в отдельности, ни всем вместе.
Если бы я обрел плоть уже в начале начал, то меня не уместило бы бытие, как чрево женщины не может вместить гору.
Но меня вместило озарение поэта;  и родило меня это озарение – землею.
Я благословил это озарение, сотворившее меня. И отныне я есть земля – потому что никем другим я уже не могу быть для человечества. Я не могу нарушить слово поэта. Учитесь у меня –  узнавать истину по слову поэта. Оно – единственное  дело, по которому надо узнавать истину.
И землею  я остаюсь возле мира, беспрестанно творящего себя.
И землею я остаюсь в подмастерьях у мира, не перестающего творить себя.
И когда   я вглядываюсь  глазами поэта в начало начал, я вижу: земля – это я. Тогда я вижу истину существования сущего,  творящегося вокруг меня.  Эта истина являет вам меня – землю.
И поля на земле – это я; цветы в полях – это я. Но цветы в полях – это и вы. Потому нет ничего совершеннее цветов, что в них сошлись я и вы. Если хотите и впрямь увидеть меня, делайте душу свою хотя бы наполовину такой же красивой, как цветок, остальное дополню я – и вы увидите меня. Для этого вам нужно поверить в то же, во что на ваших глазах поверил я: в слово поэта обо мне.  Тогда  вы увидите, что каждый мой цветок – это мой ангел, и каждое мое дерево – это мой пророк, каждое мое поле – мой апостол.
Не переставайте знать: любая моя травинка видит вас, любое мое дерево слышит вас, любой из горизонтов узнает и добрые помыслы ваши,  и злые.
Мир создает себя – с любовью, потому он и хрупок, потому он и неповторим.
Цветы в полях – хрупкие, могут погибнуть от одного грубого  прикосновения к ним. И человек хрупок, как цветок полевой.
Но если бы я создал цветок из камня, а горы – из цветов, то это был бы уже другой мир;  это был бы мир тех, кто не хрупок, как цветок, а крепок, как камень.
Но камень не так совершенен, как цветок, а я воплощаюсь  только в том, что совершенно, что не похоже ни на что другое.
И дорожу я тем, что более хрупко, а не тем, что невозмутимо крепко; я дорожу не тем, чем били меня  в тысячелетиях. Разве когда-нибудь в тысячелетиях били меня  полевыми цветами? Разве бросали  в меня   росинки с цветов вместо тяжелых камней?
Я дорожу вами – хрупкими. И сам я хрупок, как цветок; потому  и вы дорожите мной больше, чем  каменными идолами. И дорожите мной больше, чем каменными надгробиями на могилах ваших.
И кладбище на земле – это я. Почему же я не смертен, если во мне поселяется и смерть ваша?
Я не смертен, потому что вообще нет смерти; если бы она существовала, то не существовало бы бытие.
Каждое слово поэта  я подписываю благословляющим взглядом, который я ни на миг не отрываю от верстака: на нем творится мир, с него во вселенную летят обрезки, осколки, стружка.  Может, и из них кто-то будет  создавать новые миры?
Творение моего мира бесконечно. Есть бесконечность творения Адама и есть бесконечность творения поэта. И нет больше ни рая, ни ада, нет ни начала творения, ни конца.
В мире всегда только мое время;  и это время – всегда начало начал: век ли это ваших пращуров, век ли ваших потомков. Я и сегодня вчерашний;  я и вчера завтрашний.
В  мире наступает великое время – время веры моей. Говорю вам об этом, чтобы вы   знали  о том, во что верю я.
Моя вера – нынешнее слово поэта о мире моем.  Мой поэт несет откровение мне – и я прославляю своего поэта.
Я верю в то, что я земля: потому что это говорит мне тот, кто несет истину мне – несущему истину мирам.
Мне, давшему бессмертие бытию, тоже кто-то должен был дать бессмертную веру.
И где он находит меня, чтобы явить мне откровение, обратить меня в веру свою?
Он  мне веру приносит в окоп, где я принимаю бесконечную исповедь войны, где я слушаю покаяние войны. Поэт находит меня, незримого, по грустному запаху зверобоя, заваренного в закопченной кружке на тайном огне.
Я в окопе – и я в себе защищаю каждого из вас.
Безверье в меня воплотилось в войне против меня.
И моя вера должна восстать против  безверия в меня. И поэт нашел меня, окровавленного, в окопе, чтобы явить мне мою веру  в то, что я воистину в себе, что я воистину земля.
Я писал письмо на прилетевшем в окоп обожженном – желтом – тальниковом листе. Вы получите его весной – в зеленом сиянии.
И поэт вручил мне в окопе книгу – как письмо. Он и сам писал это письмо в окопе, пока я слушаю бесконечную исповедь войны. И я сегодня этой книгой делюсь с каждым из вас: до каждого из вас я доношу из окопа весть о том, что я жив.
Как весенний лист доносит до  меня  весть о том, что вечность бесконечна.
И в окопе – вместе с миром – мы  не прекращали творения мира.
Я не бился вместе с бойцами;  я делал свое единственное дело: помогал миру творить себя – даже в окопе.
Поэт придет молча; и безмолвно же подаст мне эту книгу:  написавшему такую книгу  незачем самому что-то о ней говорить.
Он придет безмолвно, чтобы не разбудить вчерашние и завтрашние народы, спящие в окопе возле меня.
Когда начну читать эту книгу – громко и беспрестанно, я сам разбужу эти народы. И они, проснувшись, увидят истинную веру мою.
А увидев меня, поверившего в слово, которое я ждал и которое сам растил в  поэте, как зерно в почве, они увидят меня – истинного.
И не сочинят других книг обо мне, потому что они увидят бесконечность во мне, когда отдельной книги обо мне  будет достойна  и  каждая травинка,  и каждая песчинка,  и каждая пылинка.
Когда вы сажали меня на спины животных и рыб – вы  взваливали меня на других, чтобы не нести меня самим. А нести себя по миру я велел не зверям, не рыбам и не птицам, а людям, которых я наделил речью и душою.
А люди несли  не меня –  тяжелого от праведных законов, а несли дьявола – не весомого, не существующего, которого на своих крыльях могли бы унести из мира моего любая бабочка или комар. 

 ЛИСТ
Я вам сказал сегодня, кто я и кто мой мир. И кто же в  мире, сотворенном из меня, есть «падший ангел»? Увядший цветок? Корявое высохшее дерево? Почерневший лист? Сгоревший закат?
Но разве сгоревший закат утром не возрождается  в светлом восходе? Разве из вечности на ветку не прилетает такой же лист, какой с нее слетел осенью? Разве не воскресает весною цветок, увядший осенью?  И разве корявое дерево не похоже на мудрого пророка?..
Упавший лист – это не падший ангел; это я нежно кладу лист на свое сердце.
А вы положили мне на руки дьявола, созданного  вами. И он – невыносимо тяжел не сам по себе: сам по себе он не существует, потому невесом. А тяжел он оттого, что вы взвалили на него все свои сомнения во мне и свое отвержение моей непобедимости, неприятие единственности моей.
И сегодня я  и дьявола держу на руках, которыми творю для вас мир. А не отпускаю я дьявола – чтобы  мир ненароком  и из него не стал творить себя, как он творит себя из меня.
Это вы велели дьяволу творить зло, чтобы было кому принять наказание от меня. Вы, научив сотворенного вами дьявола злу, не открыли ему истину о существовании добра.
Сегодня дьявол в вас, а не во мне и не возле меня. И сегодня, когда вам я говорю о том, кто есть я, я и дьяволу – в вас – открываю истину.
И открыв ему истину о себе, я не признал то его величие, какое внушили ему вы; я делаю дьявола равным самому маленькому осеннему листку, слетевшему, пожелтев, с дерева.  Когда-нибудь этот упавший лист, прежде став мною,  вернется на дерево в зеленом сиянии – и уже никто не вспомнит, кем был этот лист до того, как упасть на землю и стать мною.

РУКИ
Вижу  омовение того, кто несет истину мне. Оттого, что я  велел ему  истину нести мне – она единственна.
Он омывает руки свои – не творившие еще истину, но которые будут творить ее сегодня. Омывающего руки я вижу – вглядываясь во вчерашний день.
Я лью на его руки слезы тысяч поколений, которые я копил в глиняном сосуде. И подаю ему выцветшее добела – пречистое – полотнище:  вчерашний флаг его державы.
Из опустевшего сосуда завтра полью я выжженную пустыню; из опустевшего сосуда я полью на руки дьяволу в пустыне, тоже пожелавшему омыть руки, чтобы начать свое творение мира.
Сегодня я обрел веру: и мне нужна вера, чтобы еще совершеннее творить  мир.
И мне нужно учение, чтобы было кому светить мне под руку. Когда в доме поэта однажды клали печь, печник, раздав каждому задание, поэту велел зажечь фонарь. И поныне моему поэту  важно помнить в пути, как он в детстве вознес над кладкой фонарь и светил вдохновению мастера.
Сегодня, принеся мне учение обо мне, он светит моему вдохновению.
Я сам есть свет, но вокруг меня темно, потому что весь свет во мне. И свет для меня – весть о том, что я земля.
Это – свет травы, дерева, глины, кладбища, где плоть ваша становится мной; свет воды, камня – уже в предвечности радовавшихся тому, что они – это я.  Они не знали сомнения в том, что они – это я, и  незнание ими сомнения и есть этот свет.
Мир мог творить себя только из сущего, знающего о том, что это сущее – я. Мир мог творить себя из сущего, которое бесконечно, потому что оно – мое воплощение, потому бесконечно и творение мира.
Мироздание  верит в то, что оно – это я,  поверив однажды и  не отвергая эту веру  в тысячелетиях. Потому сколько бы времени мир ни творил себя, он всегда – в самом начале творения.
Мир утром удивляется тому, что он создал ночью; а вечером удивляется тому, что создал днем – не узнавая творение своих рук.  Мир творит себя из меня, а во мне каждый камень и каждая былинка создают себя сами и создают себя по-своему.
Я единовластно создал одно: волю для всего сущего творить себя.
Человечество захотело однажды само сотворить для себя волю, но творить волю для всего сущего я предписал только самому себе.
И славы захотело человечество – славы владыки миров. И сегодня, когда я стою возле груды пепла, я стою и  возле пепла рукотворной славы человечества.
Вздрогнул ли от славы человечества хотя бы один цветок возле обезлюдевшей деревни? Засияла ли от славы всего человечества хотя бы одна росинка на этом цветке?  Если не вздрогнул цветок и не засияла ярче росинка, то рукотворная слава всего человечества не стоит ничего.
Что есть настоящая слава для вас? Настоящая слава во мне – это ваша жизнь возле цветка, росинки, дерева, пашни.
То, что цветок нежно содрогается от вашего прикосновения; росинка остается на вашей ладони; бабочка садится вам на плечо; дерево не утаивает от вас шелеста листьев; восход не скрывает от вас сияния – это и есть ваша  истинная  слава во мне.
То, что росинка – моя пречистая кровинка, нежно омытая восходом, цветок – мой ангел, дерево – мой пророк, репейник возле заброшенного дома – мой домовой: это истина для вас во мне. Ищите славу только в истине!
Потому и посылаю вам эту книгу через поэта, что лишь в нем я искал истину. И завтра, когда погибнет мир – творец себя – и я один останусь мастером, я буду творить себя из истины, которую я нашел в поэте.
Если и буду создавать другой мир, то – из духа и плоти поэта!
Никто другой не придет к вам, кроме поэта – пришедшего к вам и не ушедшего от меня.
Сегодня говорю вам о том, что святое дело для вас – любить откровение, воплощенное в стихах, при жизни поэта. Чтобы радость поэта досталась и на долю всего мира. Мир, несущий в себе живую радость поэта, чье откровение вы любите, не перестанет быть  в сердце моем.
Не уходите, не узнав это откровение: не уходите, не узнав обо мне…



 БЕРЕГ
Тысяча  лет – как один миг; и один миг – как тысяча  лет. Живите так, будто живете один миг – чтобы успеть узнать обо мне, быть узнанным мною по делам вашим. И живите так, будто живете тысячу лет – чтобы жить, не боясь смерти, выполнить предписанное мною вам для выполнения, заботиться о ближних своих так, будто и им жить на свете тысячу лет.
Тысяча  лет – как один миг потому, что моя вечность не делится ни на века, ни на тысячелетия. И один миг – как тысяча лет потому, что возле ваших тысячелетий нахожусь я, никуда не отходя. Тысячелетия и века стружками слетают с моего верстака.
Когда видите, как река омывает усталые берега, знайте: я люблю каждого из вас, не зная вас – как река любит свои берега, не зная о них, потому что она знает только о пути своем. Берега встречаются реке на пути ее, и она на пути  своем делает часть земли берегами, хотя  земля  не знает о том, что становится берегом  реки.
Веря в мою любовь к каждому из вас и веря в то, что я  знаю каждого из вас – вы вместе со мною творите новый мир, вы вместе со мною творите меня.
Но я каждого из вас буду  узнавать тогда, когда вы будете прикасаться сердцем к слову поэта, в котором я впервые говорю о себе – и вам, и самому себе. Вы вместе со мною узнали о том, кто я.  Потому мы с вами встретились в одном времени: во времени  слова поэта!
За тысячи лет, вглядываясь в тайну творения, вы не постигли тайны; но вы сотворили бездну.
Вы сотворили бездну, а  я создаю твердь на дне бездны.
Но,  создавая твердь, я не спущусь в бездну; я в бездну брошу творящееся слово, которое само станет бесконечной твердью.
Я в бездну брошу бесконечное слово поэта, которое – единственное – по бесконечности превосходит бездну.
Мое слово имеет свою меру, потому что мое слово – закон, а закон не может уподобиться беззаконию, которое не имеет меру, которое  есть бездна.
Потому я не могу слово свое опустить в бездну, потому что мое слово – уже сотворенное. И я посылаю в бездну творящееся слово, в котором – и пустынные пески, и горная твердь, и  льды  океанов, и  вспаханные поля.
Я помещу их в слове поэта в бездну – и бездна перестанет быть. Я брошу в  бездну слово поэта – как зерно, из которого вырастет твердь.
И для того я призвал вас на землю, чтобы здесь, где я сам земля, меня  от зла защищали  вы, потому что я не сотворил зло, а  потому  и  не узнаю его.
Я знаю только о сотворенном мной, а мною сотворено все сущее и все пока не существующее. Но зло сотворили вы, однажды  поверив в отсутствие мое. Но я не отсутствовал: я рождался для вас, уже рожденный для вечности, а рождался я в чреве истины.
Защищайте меня от зла на земле, когда я земля.
А я уже защитил вас  в вечности от зла тем, что никогда не создавал зло своими руками; и никогда не велел вам создавать его.
Я не погибну от зла, которое творите вы в моем мире, пока я творю этот мир. Но я не погибну, если даже сотворенное вами зло займет все пространство: оно вытеснит вас, а не меня.
Меня вместе с  новым миром  вместит даже одно слово поэта, но оно не вместит вас, если  вас не будет во мне.
Не бойтесь убегать в меня, которого уместило в себе одно только слово поэта, от самих себя – создающих  зло  моему миру. Не бойтесь убегать в меня и от всего человечества. Если каждый из вас сделает это, то в меня убежит все человечество – и уместится в том же слове поэта, которое уместило меня.
Я вам показал слово поэта; вы увидели это слово, значит – вы увидели дух животворящий; живите в нем.
И для того я воплотился в земле, чтобы вы  жили жизнью духа, а не тела.
Потому я не перестаю посылать назидание поэту: чтобы он творил слово свое – так, как пахарь смиренно идет за сохой; как пастух чутко пасет стадо в лугах; как я, покорный воле своей, творю миры – по локоть в глине и пыли.
Поэт сооружает слово – как плотник сооружает жилище. Поэт, как и плотник, сооружает жилище не  для себя, а для меня. А если и для себя, то – во мне, вместе со всем человечеством.
Поэт сооружает жилище-слово для меня, как я творю мир для вас.


ПОЛЫНЬ
Я не оставляю ваше сердце бесприютным. Книгу нынешнюю я сооружаю для вас как храм, в котором каждому из вас есть место. В истине о земле есть место каждому, как на самой земле. Соорудив эту книгу однажды, я уже не перестану ее сооружать; эта  книга, как и мой мир, не перестанет творить себя.
Не печальтесь, видя пустые храмы, разрушенные храмы, сгнившие храмы.
Проходя возле них, знайте: в них нахожусь лишь тогда, когда в вашем сердце находится слово поэта о том, что я есть земля.
В пустых храмах  деревень и городов, где молились ваши  предки – мне, я молюсь – вашим предкам, в себе обращаю их – в веру в меня, сегодня  открывшемуся вам.
В пустых храмах   единственный мой священник – истина.
Нигде не может быть больше истины, чем там, где полынь и солнечный свет не покидают место храма, возведенного предками вашими.
Здесь вы увидите меня –  принявшего веру в то, что я есть земля.
Развалины пустых храмов – на моем верстаке, на котором я творю новую веру в себя и новый мир.
Закончится ли эта книга?  Когда закончится эта книга? И как закончится эта книга, если пространство мое нескончаемо?
Эта книга может писаться бесконечно; и страниц у нее может быть столько, сколько листьев на моих деревьях бывших и на моих деревьях будущих.
А закончит эту книгу поэт не тогда, когда я скажу ему о завершении книги, а когда он мне скажет  об этом – как об озарении своем он говорит только мне, а вы слышите лишь то, что поэт говорит мне.
Позволяя вам быть свидетелями озарений  поэта, я поступаю так же, как поступали вы, когда приносили жертвенные дары тысячам своих богов, чтобы они были добрее к вам. Так и я, жертвенно даруя вам озарения  поэтов, делаю вас добрее ко мне.
Потому, когда бы поэт ни сказал мне о завершении этой книги, эта книга отныне не закончится никогда.

ПЕПЕЛ
В грядущем, где вы окажетесь, последовав за мною, я уже держу  на ладони пепел, в который превратилась земля.
Пепел я уже держу в руках перед тем, как начать новое творение света; я не перестаю творить; я знаю землю и погибшей, и сотворенной заново и  снова погибшей, и вновь сотворенной.
Сегодня из испепеленного грядущего говорю вам: смертно все сущее и несуществующее.
И я – творящий миры прошлые и будущие – смертен. Ваша жизнь на земле – это короткий миг смерти моей; но и миг моей смерти равен вашей вечности.
Никто не знает о том, что и сотворивший миры может быть смертным, но и при этом не перестающим творить миры. Ни камень не знал, ни звезда, ни песчинка, ни восход, ни дорога, ни ягода, ни рыба, ни туча, ни цветок, ни колесо от  телеги, ни червь, ни глина, ни яйцо, ни росинка, ни зной, ни огонь, ни кладбище, ни зола, ни комар, ни ветер, ни шерсть овцы, отданной на закланье.
Они не знали о моей смерти потому, что они всегда были мною, потому и умирали вместе со мной, и возрождались.
А человек не знает о том, что я смертен, потому что любит власть и над яйцом, и над шерстью овцы, которую я не переставал уводить от закланья.
 Говорю вам из грядущего, держа в руках пепел земли и готовясь сотворить новый свет: в будущем, которое происходит сейчас, как  и прошлое не перестает происходить сегодня, земля – лишь пепел в моих  творящих руках. Из этого пепла я создаю себя.
Если бы я когда-либо не творил себя, ничего не могло бы существовать, ничего не могло бы быть, нечему было бы исчезать.
Сегодня в одной руке держу пепел прежней земли; в другой руке держу  книгу свою; читаю вам книгу эту: «Я есть земля».
Я говорю с вами из грядущего, держа на своей ладони  пепел земли. Это свой пепел я держу в руках, потому что мне, уже сгоревшему, он не обжигает руки. Я был землей; и я испепелил себя – землею; и возрождаю себя только землею.
Лишь книга моя, отныне узнанная вами, обжигает мне руку. Пальцем своим, касавшимся пепла, я мечу белый лист, на котором прозрачными буквами выведена истина.
И светит мне из бесконечной дали звезда, давно уже отпылавшая, и указывает мне место, куда я должен вернуть заново  рожденную землю.
И я верну землю на прежнее место ее; и я верну землю тем же, чем земля и  была всегда.
Из грядущего я говорю сегодня с каждым из вас; из грядущего с каждым из вас говорит все сущее во мне – и камень, и былинка, и летний зной, и ягода на поляне, которая еще не выжжена.

ПИСЬМО
Сам я свидетельствую о времени, когда  только начинаю творить себя. Это – время, когда еще не было произнесено никаких слов обо мне. Если я сам свидетельствую о таком времени, значит – оно происходит сейчас; если я обращаюсь к вам, значит – это ваше время.
В том времени, в котором создатель миров творит себя, вы оказываетесь сразу же, как только ступаете на землю, касаетесь идущего снега или дождя, видите дерево, впервые вдыхаете мой воздух.
Знают ли они – пески, камни, цветы, деревья, снега, реки, воздух – о чем-то кроме настоящего; ведомы ли им прошлые слова обо мне или будущие слова?  Все они в моем мире – впервые, если даже река течет по земле сотни лет, если даже дерево растет тысячу лет. Мой мир не ведает о тех, кто возвышал бы себя над вами, кто  говорил бы о том, что он ближе ко мне, чем любой из вас, чем камень, дерево, вода.
Если вы касаетесь ногами песка, видите дерево, пьете воду, вдыхаете запах травы, – значит, между вами и мной нет места для посредников. Я сам – земля, я сам – весь белый свет.  Я вмещаю в себя все сущее, и во мне нет лжи.
И во мне нет зла – если каждая песчинка и пылинка вмещают меня. Могут ли лгать друг другу песчинка и пылинка, дерево и трава, вода и воздух? Они сотворены из знания друг о друге, из правды друг о друге.
Истинно – жить, радуясь моему воплощению в себе; ложно жить – отвергая мое воплощение во всем сущем. Зло – своим отвержением убивать меня во всем сущем, состоящем только из меня.
Истинно – быть возле меня и делать лишь то, что делаю я: всегда творить и никогда не разрушать.
У меня лишь один повод свидетельствовать  о том, что я сам – весь белый свет, не перестающий творить себя, каждый миг только начинающий себя творить. Этот повод – мой поэт.
Поэт – это целый народ, в нем сошлись поколения и столетия, чтобы дождаться меня, чтобы увидеть меня. И они дождались меня, они видят меня: я – весь белый свет.
Это единственное, кем я могу быть, потому что это – первое, кем я был, и последнее, кем я буду для вас.
Я всегда создаю только себя. Ваша жизнь – это мое творение себя. Я начал творить себя с пылинки; я сотворил еще только одну пылинку. Но если первая пылинка состоит из меня, значит, и весь  свет уже состоит из меня.
Я творю себя из того, что будет, и из того, что было на свете. Но ничего из прошлого и ничего из будущего, творя себя в настоящем, я не возвышаю над пылинкой. Если она создана из меня, как я могу кого-то возвысить над собой? Я посылаю сегодня дар каждому  из вас – творить меня вместе со мною. Я даю вам  волю – творить  меня из себя, творя меня из озарений поэтов своих.
Сегодня я сам свидетельствую о первых днях творения мира  из плоти моей.

ПЕСНЯ
И всю землю я превратил в себя, и каждую песчинку, и каждый камень. Потому болели мои камни, когда вы в дни своих праздников ими побивали дьявола, а его не было – и вы побивали другие мои камни, значит, вы побивали меня.
Но я не только всю землю, каждую песчинку и каждый камень превратил в себя. Я в себя превратил шелест каждого дерева, все молитвы ваших предков, все откровения ваших пророков.
Потому говорю сегодня каждому из вас: творите себя из меня! Вы тысячи лет назад предвидели эту волю мою, даровавшую вам счастье сотворить себя  вечного  из меня – бренного. Вы тысячи лет назад приписали мне сотворение Адама из земли, но я еще не создавал Адама из себя, оставив это  на вашу долю.
Сочинив сотворение мною Адама из земли, вы себя уже видели сотворенными  из меня.
Пусть ваши сердца вмещают меня; для этого я дарую вашим сердцам все пространство свое.
Вам не хватает места на земле, вам не хватает места в небесах. Мне хватает места даже в мимолетном взгляде поэта на цветок.
Я не знаю, что поэт завтра скажет обо мне, какой мой облик полюбит и свою любовь объявит верой своей. Я заранее благословляю любое слово поэта обо мне. Я подтверждаю слова поэта – потому они и творят миры.
Я подтверждаю и слово поэта обо мне – потому он сегодня и творит меня – из просторного слова своего, в которое я влетел песчинкой в летнюю бурю, в которое я влетел снежинкой в зимнюю метель.
Я не был тем, кого вы боялись, кого молили о помощи и пощаде, кто карал вас, кто помогал вам.
Я не отвергал того, кому вы верили и к кому взывали.  Но я не был им никогда. От него, но не от меня могли приходить к вам пророки и прилетать ангелы. Но он не вырастил ни одной травинки, не выронил ни одной дождинки. Но он не прикасался ни к одной соломинке, к его ногам не прилипала ни одна песчинка.
И дьявол, рожденный вами, мог восстать против него, вами же рожденного, но не против меня, который не только его, но даже вас еще не родил для вечной жизни. Только завтра я сотворю вас для вечности, оставив вам  право создавать себе и богов, и пророков, и ангелов, и демонов. Лишь поэта я всегда буду создавать сам – прежде,  чем создам вас и все сущее вместе с вами.
Приписывая творение мира тому, к кому обращали свои молитвы, вы его возвышали надо мной.
Но  я  не стал им потому, что он был пришедшим, а я не был пришедшим.
Вы не властны даже над  мгновением своего существования. Но вы можете стать и мною – властвуя над  сердцем своим и властвуя надо мною в своем сердце, но не на земле моей, из которой я сотворил себя сегодняшнего.
Я сотворил себя из каждой песчинки и каждого камня. И камень в деревне нынешнего поэта для меня не менее дорог, чем черный камень на родине прежнего поэта; песчинка на копыте белой ослицы, на которой вещий странник въезжал в свой город, знает обо мне не меньше, чем песчинка на копыте белой лошади, которую в детстве мой поэт водил на водопой.
Перед тем, как явиться в  мир, я сотворил себя из всего, что есть в  мире. Отныне: когда я покину вас, вместе со мною вас покинет и  мир. Но он, уже ставший мной, не исчезнет никогда.
Отныне: видя белый свет, я вижу себя – потому он и не погибает, беспрестанно убиваемый вами. Отныне: слыша каждый звук, я слышу себя, потому даже возле дьявола, живущего в вашем сердце, все сущее – истинно.
Я слышу себя, когда слышу поющие голоса и шумящие деревья. Людям, к которым пришло нынешнее слово, завтра в вечность; деревьям, к которым уже идет дровосек, завтра в огонь. Людям – в рай, деревьям – в ад…
Но оттого голоса счастливых людей рыдают, а листва  несчастных деревьев поет, что сегодня я сотворил себя из белого света, значит, я сотворил себя не только  из песен людей, но и  из шелеста листвы на деревьях.

БАБУШКА
Сегодня я  сам свидетельствую о том, что только обо мне говорил поэт: «Она была закутана в сиянье. И, обходя крестьянские дома, у детства не просила подаянья, а подавала истину сама…»
Сегодня я возвращаюсь в детство поэта, чтобы воплотиться в женщине, в безмолвии сошедшей с небес и показавшейся поэту мною. Если та женщина вчера еще и не была мною, то сегодня из ее седины и безмолвия я творю себя, потому что мне дорого каждое озарение моего поэта.
Нынешнее слово мое – свидетельство о том, что я творю себя, а каждый из вас – рядом со мной. А рядом со мной есть место всему, что дорого вам; есть место тому, из чего вы создавали себя вчера.
Став вчерашним озарением поэта, я завещаю каждому из людей – не расставаться ни  с кем из родных: ни с богами, ни с откровениями, ни с ангелами, ни с поэтами. Сегодня я являю себя в земле, но я не запрещаю вам видеть меня во всем, что  есть  в моем мире.
Сегодня я  во всем, что вам дорого: чтобы все родное для вас состояло из меня.
Я  во вчерашнем озарении поэта, и отныне каждое его слово состоит из меня; и каждое слово поэта – мой дар человечеству.
Я – белый свет; но отныне белый свет состоит из моего родства с поэтом, приносящим вам нынешнее слово. Отныне и само слово поэта, говорящее о том, что я есть земля, неотделимо от земли, от песчинки, от дерева, от цветка.
И все, что завтра будет происходить в  мире, теперь уже будет происходить только в истине о том, что я есть земля. Сегодня я уже  во всем, что завтра будет происходить в  истине моей – новой и единственной.
Если пески, травы, деревья, воды и небеса созданы из меня, то зачем им слово  о том, что я есть белый свет?  Это слово нужно – мне: чтобы небеса, воды, деревья, травы, пески – все, что стало совершенным, не оставалось во мне без идеала; чтобы  мне не погубить их совершенством.
Слово поэта – ключ из меня в бесконечность: чтобы мир, находящийся во мне, увидел, что я еще не завершил творение себя.
Во имя всего, что есть на белом свете, я говорю: белый свет – это я.
И во имя земли я являю себя через землю, через пески, деревья, воды. Говорю вам: настало такое время, когда на земле не быть мною – гибельно; когда гибельно белому свету – не знать о том, что я сотворил его из себя.
Я все творю из себя, чтобы человечество, даже покидая меня, не оказалось в бездне, где нет моей тверди. А когда мне будет тесно во мне самом и собственном совершенстве, я, покинув себя, приду в слово поэта обо мне.
И для этого слова я избрал  поэта – чтобы мне не разрывать себя, чтобы мне, дарящему свободу всему сущему, не лишить себя свободы  открыться единственному поэту.
Я заранее воплощаюсь во всем, что поэт говорит о моем мире, созданном из меня. И когда он говорит, что творец миров в детстве подошел к его дому в облике старой женщины, в безмолвии сошедшей с небес, я, узнав об этом от  поэта, спешу в его детство: чтобы  остаться в безмолвии и старости той женщины и сойти с небес, не покидая их.

УЧИТЕЛЬ
Я – тот, кто учит вас не возвышаться в гордыне даже над былинкой, не унижать даже червя, а в писке комара, живущего мгновение, видеть мое вечное присутствие. Но не возвышаю ли я себя над вами; не возвышаю ли землю, созданную из меня, над Вселенной, которая подвластна мне?
Я не возвышаю себя ни над песчинкой, ни над цветком, ни над росинкой – как я могу возвышать себя над собой!
И все же – не возвышая себя ни над росинкой, ни над пылинкой – я позволил существовать черной бездне во Вселенной. И для того я позволил быть черной бездне, способной поглотить и землю, и любую звезду над землей – чтобы только мне не возвыситься во всетворящей гордыне над собою, хоть в травинке я, хоть в песчинке.
Конец света начался бы с возвышения моего, с гордыни моей. Над кем возвышаться мне, когда я сам – весь белый свет?
Но даже я рухну в бездну,  если унижу хотя бы одну свою песчинку, сказав о ней, что она – это не я. Каждая песчинка, одаренная счастьем быть мною, удерживает меня возле края черной, вечно голодной бездны.
Но если однажды и земля будет поглощена  черной бездною, –  значит, это люди не смогли вместить дар от меня: сотворить себя из моего откровения; значит, все человечество, не вместившее меня даже за тысячелетия, окажется легче одной песчинки, которая не отвергла меня, которую не отверг и никогда не отвергну я.
Я дал вам твердь, сотворив землю из себя. Я дал вам твердь – эту книгу, сотворив ее из откровения о том, кто есть  земля. Возродите себя  из этой книги – и вы не будете поглощены бездной.
Не я творю, а вы сами создаете себя из меня. Вам мало меня, когда я из себя создал землю?  Если вам мало меня, то я есть и тот, кто разом сдунет и тысячи черных дыр, как ураган разом сдувает с деревьев тысячи листьев. Но мне, который тот – возвышающийся над мирами, уже не будет дела до вас.
Тогда не будет дела до вас и каждой песчинке, каждой травинке, каждой дождинке,  каждому камню. Что будет с вами, если вас отвергнут мои травы, пески, дожди, горы, реки?
С чьим всемогуществом вы захотите остаться – песчинки, созданной из меня, или того, кто сам создал себя из всепоглощающей пустоты Вселенной?
Там, где нет моей тверди, есть бездна, она проглотит вас, если вы не будете держаться за пески мои.
Я ли создал во Вселенной черные бездны, которые проглатывают и самые яркие звезды? Я ли создал бездну, которая может проглотить и солнце,  и  луну, и землю, сотворенную из меня?
Я не создал ничего из сущего! Всему сущему я позволил быть мною!
Позволив быть черной  бездне, я создал себе учителя – грозного, у которого я учусь недосягаемой бесконечности. Из врага своего я создал себе учителя. Хрупкому цветку я позволил быть мною, черной бездне позволил быть – только пустотой.
Так и вы только самому хрупкому и беззащитному позволяйте быть вами. Тогда вы будете подобны мне, а подобные мне – могут быть только всемогущими.
Поглотив меня, который – цветок или звезда, облако или дождинка, бездна похитит меня – у себя, но не у истины, которую ни похитить, ни поглотить. Оставшись без меня,  бездна и сама станет небытием, потому что без меня ничего не может быть сущим. Поглотив меня, можно только самому остаться без меня; но невозможно без меня оставить все сущее, если я и в каждой песчинке, и в каждом  комарином писке, и в сиянии каждой звезды.
Даже проглоченный черными безднами – я не погибаю. Учитесь этому у меня.
Надо мною черная бездна. Но надо мною и светлые звезды.

КНИГА
…Нужна ли мне книга, говорящая обо мне, если обо мне говорит каждая пылинка, созданная из меня? Мое ли дело – писать книги?
Я и не пишу книг; но я творю себя и тогда, когда моя воля воплощается в шелесте тех книжных страниц, которых касался ты.
Начав творить себя, я пришел к тебе, потому что на земле  я могу творить себя  только возле поэта. И кем бы ты ни был, я бы научился любому  твоему ремеслу. Если бы ты был жестянщиком, то и я бы стал мастером жестяных дел; если бы ты был пастухом, то и я бы стал пасти свои миры среди овец, лошадей и коров.
Если бы ты был священником, то и я бы вместе с тобою читал молитвы твоих предков, перебирал четки, то обжигая свои руки, то остужая их. И когда ты в детстве отдавал на заклание овец, и я был вместе с тобой, и я резал овец, вместе с тобою принося их в жертву себе, хотя мне не были нужны эти жертвы, хотя я плакал, убивая вместе с тобой безропотных животных.
Я знал, что тот, кому приносились эти жертвы, не  был мною; но и я, сотворивший миры из пылинки, вместе с твоими предками в тебе поклонялся тому, кого для своего всемогущества сочинили люди и своею властью поставили над собой.
Я был бы тем, кем бы ни  был ты; я бы вместе с тобою делал то, что  бы ты ни делал. И только потому, что ты стал поэтом, поэтом стал и я; вот и пишу с тобою книгу – на твоем языке. Я выучил твой язык; но если бы ты не  знал никакого языка, то и я бы не произнес в этом мире ни одного слова, навсегда остался бы немым.
Но сегодня не я говорю на твоем языке; сегодня ты говоришь на языке моем – на каком языке еще можно говорить о творении мира!
Только на моем языке можно говорить о том, что  я  создаю себя. Мне не нужна ваша вера – нужно ли верить в то,  о чем уже знаешь, что это – истина!
Сегодня я воплотился в книге, которая  имеет власть надо мной, но не имеет власти над снегом,  летящим с неба.
Сегодня же я воплотился и в снеге, летящем на землю, но не знающем о том, что обо мне  говорит  эта книга.
Я дал свободу –  и снегу, и шелесту листвы, и  овце, и песчинке, и туче, и комару, и звону наковальни твоего отца, и молитве твоей бабушки –  быть мною и навсегда оставаться мною, не заканчиваться в мире никогда.
Я дал свободу быть мною и тому, кого придумали для себя люди и кого своей волей наделили властью и над собой, и над полем, и над рекой, и над небом, и над животными, и надо мной. Если бы я лишил все сущее свободы – быть мною, то я разрушился бы, то я бы погиб.
Я дал свободу быть мною и   ночам, когда ты, боясь меня или благодаря меня, вспоминаешь молитвы своих предков – ни  одна из тех молитв не противоречит моей истине о том, что я есть весь белый свет! И я вместе с тобою читаю эти молитвы, и я вместе  с тобою поклоняюсь тому, кому поклоняешься ты.  Позволив тебе быть моим поэтом, призвав тебя на творение  меня в  мире – я  принял и веру твою.
Сегодня я возле твоих озарений творю себя, живу в твоих озарениях. Мое воплощение в твоих озарениях  делает  твое слово истиной!
Сегодня я дал себе свободу – быть поэтом; сегодня я предписал поэту неизбежность – быть мною, если я воплотил себя в книге, написанной возле меня в тот час, когда я начал творить себя. 

 ВОЛЯ
Я дал вам волю: убив землю, развеять ее по песчинке во Вселенной. И я  же дал вам волю: дорожить каждой песчинкой – как мною, потому что каждая песчинка и впрямь создана из меня.
Вчера я давал вам свободу – не знать об этом; сегодня – узнав, можете приблизиться ко мне, остаться возле меня навсегда.
Я отказался от власти над вами; слишком  тяжела та единственная власть, которую я оставил себе – власть над поэтом. Ему я  не позволил – творить зло: ему не из чего творить зло, потому что слово свое озаренное  ему дано создавать только из меня.
Если песчинка, снежинка, лист на дереве, цветок – полностью состоят из меня, то в вас из меня состоит только слово поэта,  если оказывается в вашем сердце. Сегодня в  этом слове живет весть о том,  что я и есть белый свет, потому я даю вам волю: больше этого слова вобрать в свое сердце; вобрать и на долю предков, не успевших услышать весть, и на долю потомков, чтобы они, появившись на  свете, уже обрели здесь жилище – истину мою.
Слово, состоящее из меня, может быть и прекрасным, как цветок, и корявым, как старое дерево. Но и прекрасный цветок,  и корявое дерево не перестают состоять из меня, так же – и  слово поэта, хоть нежное оно, хоть грубое.
Если вы несете на своем плаще  песчинку, о том не ведая, то поэт несет песчинку, зная, что она создана из меня.
Если вам я дал волю – отвергать любую истину, сжигать любые книги, то поэту я не отвел никакого места на белом свете, куда он мог бы прийти без истины о том,  что белый свет – это я.
Когда я каждому из вас дал свободу – не быть мною, то поэту я не дал такую свободу: потому что  себя я творю из земли и поэта, а поэта – из земли и себя.
Вам я дал свободу – не творить себя из меня, а поэту не дал такой свободы.
Себе я дал свободу – не творить себя из любого из вас; но и себе я не  дал свободы – не творить себя из поэта.
Если я не буду ежечасно творить себя из поэта, то сразу же кончится  свет. Кончится   свет, если  я, будучи им, не буду еще и поэтом.
Для того, чтобы  не кончался свет,  я и пишу книги, живу жизнью поэта, потому что это я доверил поэту лучшее дело на свете – создавать миры из неожиданных озарений своих. И живя жизнью поэта, я стал его подмастерьем – чтобы не выпускать из рук  лучшее дело на свете, чтобы всегда находиться при этом деле.
Я и себе не доверил бы творение миров, если бы завтра от него отказался поэт. Потому  я и не  даю поэту волю – не творить мои миры каждый миг, не дав воли – не творить меня, не даю  воли – не быть мною. Он не зачеркивает ничего из созданного вчера; он сегодня все пишет заново.
Когда от земли во Вселенной останется лишь одна песчинка, только поэт увидит, что она создана из меня, что она есть настоящая твердь. Вот что такое слово поэта – оно меня рождает для меня самого в любом из сущего.
Для того мне нужен поэт, чтобы мне быть сотворенным каждый миг! И сегодня, когда уже написана Стихия, я снова сотворен в  мире! Сегодня, когда только что написана Стихия, творение меня в  мире только начинается.

СТИХИЯ
И в самом начале творения мира я даю вам учение, которому – единственному – вечно следую сам.
Мое учение – стихия; я делюсь учением с вами – потому что только стихия есть истина. Только стихия, подчиняя себе все сущее, дает ему необъятный простор в себе, жизнь неограниченную.
Стихия есть откровение. Разве знаем мы что-то откровеннее, что-то искреннее? Кто откровеннее ливня, урагана, восхода, грозы, цветка, росинки, песни?
В стихии, сотворившейся из меня, я обретаю истинную свободу сам; обретайте свободу вместе со мной.
Знайте: и приходившие к вам от моего имени исповедовали стихию – иначе где бы они взяли необъятную свободу приходить от имени того, кто создал мир? Иначе как бы они научили летать своих ангелов, если бы я своих птиц прежде не научил парить над землей?
И как бы вы могли подчинить своим прежним богам землю, воду, огонь и небеса, если вода, небеса, земля и огонь уже не были бы подчинены друг другу во мне?
Стихию исповедует и приносящий мое нынешнее слово. Такое слово предсказуемо – как цветение яблони,  и непредсказуемо – как дождь в пустыне. И приносящий мое нынешнее слово смиренен перед своими озарениями, которые есть воплощение и моего постоянства, и моей непредсказуемости.
Власть над поэтом имеют только его озарения, творящиеся из меня.
Так и стихия – откровение мое – свидетельствует о свободе каждого идти своей дорогой. Во мне нет рабов и нет господ: и цветок мною не подчинен буре, и гроза не подчинена дереву.
Но каждый из сущего подчинен истине в себе: ягоде необходимо поспевать в свое время, дождю – в свой час пролиться на землю.
Тогда и появился мир, когда каждый из сущего велел самому себе быть только собой.
И я полюбил ягоду за то, что она ягода, и я полюбил бурю за то, что она буря. И я не полюбил того, что захотело быть мной – не став ни бурей, ни деревом, ни ягодой, ни песней, ни травой. Трава имеет неизбежную власть быть травой, гора имеет власть быть горой; и власть каждого из них недосягаема, и нет другой власти, которая была бы выше власти горы, травы, дерева, ягоды, воды, огня, песка, небес.
Мое учение, уже тысячи лет открытое вам, дает вам свободу быть мною – как ливню, как песне, как восходу, как цветку. Мною – который в безудержном порыве творит мир, но не разрушает его.
Даже у бури, вырывающей деревья из земли, есть час смирения. Даже у грозного чертополоха есть пора цветения. Этому их учит стихия, которой они поклоняются. Бурю, дерево, ягоду, человека, землю, океан, птицу стихия учит одному: каждый миг оставаться бурей, деревом, ягодой, человеком, землей, океаном, птицей; каждый миг творить себя  из предписанного порыва своего, из предписанной неизбежности быть самим собой.
Сегодня я принимаю истину грозы и истину цветка. Людям я дарую счастье – быть свидетелями нашего породнения; и людям я дарую свободу быть причастными к нашему племени.

          СКВОРЦЫ
Я сам подавал вам молоток и гвозди, я сам пилил с вами доски, когда вы мастерили скворечники, чтобы вознести их на деревья возле  ваших домов.
Я сам возносил вместе с вами скворечники на деревья. Сколько скворцов влетело в них за тысячелетия!
И сколько вестей я посылал на землю! Но – себе я посылал эти вести, себе посылал откровения.
Мне хватало моего откровения.
Моему откровению хватало меня.
Мне  хватало моей собственной доброты – потому я  не изгонял вас в небытие – несмотря на ваши бесконечные войны и вражду.
Мне хватало моего величия; а моему величию хватало меня – потому  я не разрушал ту рукотворную славу, которую вы возводили в мою честь – из страха остаться под небесами без меня – великого, сильного и наивного, который сам будет поклоняться сверкающему идолу-славе, воздвигнутому вами.
Вы боялись стихий – над ними не было вашей власти. Но и грозы, и ураганы, и землетрясения  – были  моей радостью. Они случались тогда, когда себе я напоминал о себе, что я и есть белый свет. Я  не переставал радоваться и ликовать, узнавая эту весть вновь и вновь.
И кто сегодня может говорить от моего имени – кроме меня самого?
Только потому,  что поэт – я, от моего имени может говорить и поэт.
Я не отхожу от старой ветлы, на которой качается скворечник: в скворце, живущем здесь, я узнаю свое откровение.
И  мое откровение обретало жилище в истине. Все мои поэты несли в истину стихотворные строки свои, как скворцы приносят в свои  жилища ветки и солому.
Вы боялись верить поэтам, когда их было много – и вы хотели, чтобы они сбивались в толпу; и вы сгоняли поэтов  в толпу.  И время свое  назначали пастухом, пасущим  толпу поэтов. Вы не могли вместить много моих откровений; вы любили меня в мертвых идолах, но боялись меня – в  поэтах.
Сегодня только один на белом свете поэт – сам белый свет, который есть я.
Эта моя весть влетает в нынешнюю книгу – как скворец в скворечник. Но я, всему дарующий  свободу, не лишаю свободы и этой вести, как не лишаю скворца – небес.
Так же, как я оставляю скворцу небеса, так и этой вести оставляю сердца людей – и бывших, и будущих.
Я не перестаю подавать вам гвозди и молоток и пилить  с вами доски, когда вы  мастерите скворечники, не перестаю вместе с вами возносить их на деревья возле ваших домов. Сколько скворцов влетит в просторные жилища за грядущие тысячелетия! Сколько откровений поселится в единственной истине, возвестившей о том, что я – есть белый свет!

ДЕРЕВНЯ
Перед тем, как вселить свое откровение в эту книгу, я приду в деревню, где родился поэт: я и сам рождаюсь только в деревнях поэтов моих.
И зайду я в дом, услышав издали тихую молитву в этом доме. Чтобы не вспугнуть ее, мои шаги будут еще  тише, чем молитва. И тех, кто вышел из этого дома, из этого рода, из этой деревни,  – вспомню их же молитвами, не сочиняя своих.
Они, не успевшие услышать  только что принесенную весть, узнают ее на языке своих молитв в своем времени – в прошлом. И тех,  кому в будущем суждено родиться в этом доме, в этом роду, в этой деревне, я не могу лишить этого дома, этого рода и этой деревни – которые еще не успели узнать другой почвы, уже ставшей мною.
И  в прошлом – могу ли я оставить в одиночестве тех, кто в окопе  ждет восхода, кто погибает на поле боя за деревню, в которую сегодня пришел я с откровением своим? Если я лишу их молитв, не кончится война – значит, не родится поэт, и я не успею начаться для нового творения.
Я не могу миновать прошлое земли, становясь ею. А в прошлом – мне  еще негде жить, кроме бревенчатых домов, землянок, окопов; мне нечем укрываться от себя самого – уже вселившегося в грядущее с истиной о том, что я сам – весь белый свет. К этой истине и мне пришлось идти по  земле, если я стал землею. А идя по земле, я не мог миновать ни один окоп, ни одно селение, ни одну молитву.
Не только вы сами, уходя в землю, через столетия становились моими травами, деревьями, песками и мной самим, но и молитвы, жившие в ваших сердцах, становились мною.
Вглядитесь в мудрую немоту моих трав – и вы увидите воплощенные молитвы свои.
Шевельнулись возле тропы мои травы: это я иду по вашей деревне; всю вашу жизнь я не перестаю по ней идти.  И я никогда не  покидаю ту деревню, которую покинули вы: не могу же оставить ваши молитвы одинокими во вновь творящемся мире; не могу же я быть похожим на вас, оставивших свою родину, если я пришел, чтобы вас сделать похожими на меня.
Мне тепло в вашем доме. И я, пришедший к вам с вестью о том, что белый  свет – это я, пришел и в вашу старую веру в меня; иначе мне пришлось бы оставаться бездомным:  к моему приходу поэт еще не успел соорудить мне жилище – эту книгу.
И эту весть я вручаю поэту, чтобы он завтра вновь вернул мне истину: я его посылаю впереди себя.
Я останусь в вашей деревне – у меня никогда не было деревни своей. Я воплощаюсь в поэте, чтобы он не дал мне отречься в  мире   от истины моей, чтобы завтра меня позвал за собою: позвать меня в дорогу может только мое слово.
Чтобы не потеряться в своей бесконечности, впереди себя я посылаю себя – поэта. В каждой песчинке, травинке и росинке глазами поэта я должен видеть себя, чтобы никогда не увидеть небытие, чтобы не увидеть конец света.

ДОЖДЬ
Не ищите меня в далеких городах пророков; не ждите меня в обезлюдевших селеньях поэтов. Я в каждой песчинке; и в любой капле дождя; и каждая дождинка приносит на землю меня. Только узнав об этом, вы станете причастными ко мне, к истине моей. Если хотите увидеть меня, то дождитесь дождя – и радуйтесь ему, когда он нужен вашим полям; и тревожьтесь, когда ваши поля уже переполнены  влагой. Радуйтесь, когда меня мало, но я есть; и  тревожьтесь, когда меня много, а я не перестаю приходить на землю.
И меня не должно быть много. Жизнь невозможна одинаково – и когда меня много, и когда меня мало.
Земля не плодоносит без дождя – значит, и я, земля, без себя не обхожусь.
Дождь падает на землю – это я возвращаюсь к себе, чтобы творить себя, чтобы деревьями, хлебами, травами стремиться в вышину.
Идет на землю дождь – это я разговариваю с собой, и я ни с кем другим не разговариваю. Но мой разговор с самим собой – не праздный. Слово мое, когда я дождь, обращенное ко мне – земле, – несет  жизнь миру.  Любое мое слово может быть лишь приносящим жизнь.
Я говорю только с самим собою.  Потому мне и книги  не нужны, и признание вами моих книг, истины моей и моего бытия. Потому что себя уже признал я. Идет дождь – нужно ли ему признание цветов, деревьев, людей? Как дождь – и слово поэта.
В засуху вы кличете меня, когда я дождь. И я дождем прихожу к вам не потому, что ваш клич достигает неба. Это слышит вас земля, которая есть я.
Когда я дождем падаю с неба, я не в бездну лечу, потому что у меня, дождя, есть я – земля. Люди – лишь встречаются мне на моем пути от себя к себе.
Истину я вверяю только себе: потому меня в конце любого моего пути должен ждать я сам, как сам же должен себя отправить в дорогу.
Надо ли вам идти ко мне? Надо ли за дождем возноситься в небеса?
Вам дана жизнь на то, чтобы остаться в самих себе. А я рядом – и когда я земля, и когда дождь. Не вырывайтесь из себя, тогда вы истинно окажетесь возле меня. Сколько у вас должно быть меня – столько себя я приношу человечеству сам. В себе ждите меня, не покидая  отведенного вам места; в себе обустраивайте простор и для меня, и сами живите в себе так, как жил бы в вас я, сотворивший миры. И уже это будет обретением вами меня.
И глядя на дождь, который – воплощение мое, вспоминайте, что бывает с землей, когда меня слишком много или когда  слишком мало меня.
Когда я дождь, я больше всех на свете люблю пустыню. Никто так самоотверженно не ждет меня, как ждет меня пустыня. Учитесь у нее ждать меня, потому что это я сам на земле так самоотверженно жду себя с небес.
Не ждите, что я завтра приду к вам. Отныне самый первый дождь – есть пришествие мое. Хотя я раньше дождя уже землею пришел в мир. Лишь сам я могу предшествовать себе, лишь сам могу последовать за собой…
Падает дождь на земляничную поляну. Созревают ягоды. Видите ли вы, как я ращу себя, как себя учу быть мною?
Видите ли вы, как я ращу себя в мире; как себя учу быть всем миром? И учусь тому, чтобы меня не было много и чтобы меня не было мало; чтобы и цветок был создан из меня, и дождь; и звезда, и червь; и песчинка, и яйцо; и комар, и океан…

МЕЛЬНИЦА
         Больно ли зерну, когда оно оказывается между мельничными жерновами? Скажу вам: зерно бывает счастливым в этот час – потому, что между тяжелыми жерновами проходит тот единственный путь, который мной предписан зерну. Можно ли роптать, когда идешь от меня ко мне – хоть по воде, хоть через огонь, хоть между жерновами мельницы!
Зерно счастливо и потому, что его, как и все сущее, я никогда не оставляю одиноким. Так и на мельнице я себе забираю боль каждого зернышка: я в  каждом зернышке прохожу через безжалостные жернова; безжалостность им предписана мной же.
Путь зерна через жернова творит жизнь.
И путь ветра, касающегося крыльев мельницы, творит жизнь. Куда с собою забирает мельничные крылья прилетевший ветер? В истину – потому что нет другого пути ни у ветра, ни у крыльев ветряной мельницы.
Но разве ветер пролетел бы над мельницей, если бы стихия не была подчинена мне?
Ветер не знает о мельнице; крылья не знают о ветре – но все они знают только о единственном пути своем во мне.
Жернова рады подчиняться ветру; крылья ликуют от его прикосновения. Истинна только та власть в мире, которая приносит сущему животворящее счастье. Такова и власть стихии, которой я поклоняюсь.
Сегодня я на мельнице принимаю волю стихии;  сегодня на мельнице сам даю волю стихии.
Когда долго не бывало ветра, люди вспоминали меня: у меня просили помощи. Но я не мог приказывать ветру быть там, где еще не время было ему быть, когда он еще находился  в иных дорогах, которые невозможно было прерывать.
Я никогда не отнимаю волю у тех, кому однажды даровал ее. Не могу я приказывать ветру и потому, что он уже был мною; и он сам слышал вашу мольбу; и он сам решал, где ему надо быть и где ему быть еще рано.
Мельница стоит на моем пути. Ветер касается ее крыльев тогда, когда во мне следует по дороге, проходящей мимо мельницы.
Всегда оказывайтесь на моем  пути – лишь тогда будете в истине. Лишь тогда ни вода вас не минует, ни ветер.
Вслед за мною животворяще крутятся жернова.
Мельница гремит крыльями: может, и она хочет вслед за мной отправиться – хоть по земле, хоть по небесам? Но мельнице мной предписано оставаться на месте. Ветер во мне улетает по миру; но земля, где стоит мельница, во мне же остается здесь, зарастая хлебами  и травой.
Могу ли я в облике мельника прийти в мир? Если даже я приду запорошенным мукой, я не совершу чудес: не брошу в жернова небесные звезды и пылинку муки не превращу снова в зерно. И ветер не заставлю вернуться в обратную сторону – я же не скажу ветру, чтобы он перестал быть мной: а не перестав быть мной, он не вернется назад, потому что и я никогда назад не возвращаюсь.
И я ни у кого не отзываю однажды подаренную власть быть тем, кто они есть – ни у зерна, ни у ветра, ни у земли, ни у звезды. Отобрать у них власть быть самими собой – значит, изгнать их из меня; значит, допустить конец мира.
Но я не приду в облике мельника только потому, что не могу отобрать у настоящего мельника его место на земле – я и себе не предписал такую власть. Что будет с миром моим, если я стану отбирать места в этом мире – у ветра, звезды, мельника, воды, песка? Они во мне, но у каждого из них во мне свое место. Если я приду в мир в облике мельника, то сможет ли мельник стать мною? Сможет ли гора стать дождем, дождь – ветром, а ржаное зерно – небесной звездой?
Если вдруг я кого-то строну с его места, то разрушится мир; и я перестану быть. Но – я никогда быть не перестану! И я оставлю зерну счастье превращаться в муку, мельничным крыльям – подчиняться ветру, жерновам – слушаться крыльев; а себе оставляю счастье не проходить мимо мельницы.


ОКЕАН
Если однажды земля перестанет быть на свете, поглощенная океаном, перестану ли быть на свете я; и  станет ли мною – океан?
Я уже сегодня позволил океану быть мною, но – только грядущим. И я не дал океану знание о том, когда он будет мною и будет ли мною когда-нибудь.
Но вам я сегодня даю знание: океану – суждено стать мною. Есть я, из которого сотворен  белый свет, но есть и океан, в котором я омыл руки перед тем, как начать творение белого света из себя самого и в котором я еще раз омою руки после того, как завершу творение.
И не от меня, а от вас зависит – быть ли океану мной. Его всемогущество – в сердцах людей, которым я дал знание о творении мира и о себе – сотворившем белый свет из себя.
Если ваши сердца будут темны от неузнавания меня во всем, что есть на свете, то я их буду омывать свирепой водой океана! Не себя же – белый свет – мне омывать!
Оттого, что я – пречист, оттого, что океану некого омывать, океан и остается на своем месте, не становясь мною.
Лишь тогда я возвышу океан над собою, если вы унизите меня своей слепотой и глухотой – не видя и не слыша слово мое о том, что я есть весь белый свет. Если  уже произнесено это слово, значит, это нужно мне; значит, я не обхожусь  в  мире без этого слова; значит, это слово – закон для меня, а во мне – и для всего сущего. Значит, все сущее отныне может состоять только из меня одного; и мне на свете было бы враждебно все, что не состояло бы из меня. Я не оставляю на свете места ничему враждебному мне, неугодному мне.
Я дал вам свободу различать крапиву и рожь, червя и птицу, восход и лунное сияние; но себе я не дал свободу их различать. Без червя я не могу обходиться так же, как без зверя лесного, без птицы поднебесной. И без крапивы не могу обходиться так же, как без ржи, дерева, цветка.
Я самого обрушу на себя, если своими руками сорву свой цветок; я сам буду враждебен себе, если унижу червя или комара, объявив их менее ценными в мире моем.
И для того я держу возле себя свирепый океан, обещая ему завтрашнее всемогущество, чтобы было кому наказать и меня, если я в себе самом обрету врага своего. У меня не может быть иных врагов; иные мои враги повержены до их рождения на свет.
Я сам есть мера всему сущему. Так и вы только моей безмерностью измеряйте свою любовь ко мне.
Только моей безмерностью измеряйте свою жизнь на свете!
И безмерному океану я дал меру: эта мера – его берега. Океан и берегам восторженно говорит о своем всемогуществе. Берега терпеливы к океану, они великодушны, потому что знают: они – это я, а океан – еще не я.
Но океан уже живет в будущем, когда он уже  стал мною, когда он всемогущ; когда он собою заполнил белый свет, значит, он и сам – весь белый свет.
Я и сам учусь у океана, который всемогущ в грядущем, быть всемогущим в настоящем. Мне надо каждый миг учиться быть всемогущим – у солнца, у песчинки, у цветка, у океана.
Океану и сегодня достаточно своей необъятности, чтобы уже сегодня быть мною.
Я дал вам слово, в котором может жить вечно ваше озарение, ваша радость от родства со мной.
Я дал вам слово: оно завтра может быть мною, как и океан завтра может быть мной.
Но – и слово, и океан, и цветок, и гора только потому могут быть мною, что никогда я не перестану быть собой. Если даже останется на свете один океан, затопивший землю, но я песчинкой буду летать над океаном, – океан не станет мною единолично.
И песчинкой я сохраню власть над всемогущим океаном, потому что и в песчинке я не перестану быть твердью для океана, если он вдруг займет весь  свет. Знайте: вы никогда не останетесь в мире без меня.
Только опираясь на песчинку, океан будет всемогущим; только в моем присутствии океан может быть мною. Я подтверждаю сказанное слово: я есть земля, и я есть та последняя песчинка над океаном; значит, только я буду всегда всемогущим.

ПОБЕДА
Я одержал победу над собою; я победил сомнение свое в том, что белый свет создан только из меня, что белый свет и может быть создан только из меня.
Я сокрушил себя – идола, и я перестал преклоняться перед собой. Я перестал приносить в жертву себе свою вечность.
Я творил беспрестанно; но прежде сооружал только идола своей единственности, который поглощал меня. Я погибал возле себя – застыв возле себя на коленях; я слеп возле себя – не видя себя ни в чем другом; я немел возле себя – не зная, что сказать о себе; я глох возле себя – не слыша шелеста листьев на дереве…
И тогда я взбунтовался; я восстал против себя.
И я позволил – быть всему: и шелесту листвы, и слову человеческому, и свету небесному. И я позволил им творить себя из меня; звуку, слову и сиянию я пожертвовал себя и перестал себя жертвовать себе – застывшему идолу.
Долго длился мой бунт против себя. Что есть не прекращающиеся войны людей? Это: люди до сих пор не могут выбраться из землянок, окопов и блиндажей той войны, когда я пошел в сражение против себя.
И все, кому я позволил быть, отправились на войну, чтобы  сражаться на моей стороне; и они продолжают сражаться на моей стороне, хотя война закончилась.
Вот откуда:  слово праведное – за меня; песня – за меня; сияние – за меня.
Вот откуда: слово, не ведающее о моих страданиях,  –  против меня.
Когда наступил день моей победы? Он наступил тогда, когда я увидел цветок – и он был совершеннее меня – несокрушимого идола.
И я сказал, что цветок создан из меня. И тогда все сущее захотело быть созданным из меня – того, из которого был создан цветок.
И я всему  позволил быть созданным из меня,  как и цветку я только позволил быть, только позволил родиться.
Я обрел истинную власть – позволять быть сущему; вмещать его: если надо – сдвигать горы и сужать океаны, чтобы нашлось во мне место былинке; если надо – лишать голоса грозовые небеса, чтобы прозвучало слово человеческое.
Я и гору превращу в пылинку, если гора станет вытеснять из меня былинку;  я и океан превращу в слезинку, если океан отвергнет предписанный ему берег  во мне. Такова власть победителя!
Я восстал против себя – обожествленного; и мне не нужно ничье обожествление меня: я завоевал свободу для себя, значит, во мне обрел свободу весь  свет.
Истинно – просто жить во мне, постоянно творя себя из меня. Цветок постиг эту истину, и песчинка постигла, и дерево, и капля воды, и кровинка человеческая, и звезда небесная. Они не ищут меня, не ждут меня – потому что они состоят из меня.
А к тем, кто ждет меня, я пришел, только что выйдя из землянки, где я дописывал истину свою.
К тем, кто ждет меня, я пришел в своем нынешнем слове. Пришел – доживший до своей победы.
Мог ли я  не дожить до победы своей? Не было бы моей победы, если бы цветок сотворил себя из идола – каменным; если бы гора сотворила себя из воды; если бы звезда создала себя из сумрака; если бы человек создал себя из пепла и золы.
Мир сам создал себя таким, какой он есть, уже к моему возвращению с поля битвы – ко дню моей победы. Мир, созданный из меня, я впервые увидел, когда впервые – победителем – вышел из окопа.
Когда мне нужно было смыть гарь войны, мне открылся свирепый и ликующий океан. А когда мне нужно было узнать о том, что мир, сотворивший себя из меня, совершенен, мне открылся полевой цветок. Увидев цветок, я порадовался тому, что белый свет сотворен из меня. Мне моя неожиданная радость подтвердила истину.
Увидев человека, я впервые узнал о том, что и я в сражении с собой проливал кровь. Но она не пропала: ее приютили в своем теле люди и животные – из крови моей сотворившие свое  бессмертие. И я оставил людей и животных сотворенными из меня.
Я позволил вам быть мною; я позволил себе – быть вами. Я позволил быть мною одному из вас, но и другому из вас я позволил быть мною. Я позволил себе быть одним из вас, но я позволил себе быть и другим из вас.
Сегодня я продолжаю творить себя –  из победы моей. И вы, творящие себя возле меня, из моей победы создавайте свою жизнь.
Пусть ваше время становится плотью моей победы, с которой начался  мир. Ваше время – это не завершающийся день победы моей.
Но если этот день завершится – и я погибну в вас, то победителем будет тот, кто сегодня побежден.
И тогда он из себя сотворит вас; и вы, сотворенные из него, в нем воплотитесь: в золе, пепле, мертвом камне. В золе воплотится и цветок, в пепле воплотится и океан, в глине воплотится и человек.
Но я, непременно начиная новое творение себя, не создам из глины человека, из пепла – океан, из золы – цветок. Это было бы ложью, а я не совершаю то, что ложно.
Потому, чтобы истина не умирала  в вас, пусть ваше время уже сегодня становится плотью моей победы: и цветок пусть не перестает быть цветком, дерево – деревом, океан – океаном, гора – горой, звезда – звездою; и в человеческой крови, текущей в вечность, пусть не будет для меня преграды.
Истина одна: я есть весь белый свет, а  он – необъятен, бесконечен; он не перестает ежечасно творить себя из меня, позволившего ему быть.
Я верю только своему слову о себе: оно на земле опирается на меня.
И я верю только тому, что я сам себе скажу о вас, но не тому, что вы  мне скажете о себе. А слово мое о вас зависит от того, светло ли мне течь по вашим венам, просторно ли мне находиться в вашем сердце: в горнице ли я здесь или в тюрьме.
Я одержал победу над собою; я победил сомнение свое в том, что белый свет создан только из меня, что белый свет и может быть создан только из меня. И в награду мне – победителю – дана эта книга. Я сам посылаю ее себе в день моей победы. И принимаю эту награду от всех, кому я позволил быть созданным из меня.