Цапля и пираньи

В глубоком небе, в голубом,
Над Амазонкою-рекой,
Над джунглями, что высятся стеною,
И низко клонят ветви над водою,
Не дремлет солнце в гамаке своём —
Стоит в зените огневом.
Глядит зеницей бестелесной,
Следя за жизнию древесной,
Горя неистовым, нетлеющим костром.

Зелёный лес стоит, прогретый им, как печь.
Лишь ревуна пронзительная речь
Порой прорвётся кое-как сквозь духоту немую,
Да ветер влажный шевельнёт листву густую
И канет, как бредовый, странный сон,
Как в мути амазонской скользкий сом,
На дно унесший чаянье прохлады,
Оставив чувство горькое досады
В телах, томлённых адской духотой,
Обычной амазонскою жарой.

Но вот сквозь заросли густые,
Чрез диких пальм листы резные,
Звенит злорадный и ехидный смех.
Несётся, знамо, он от тех,
Кто окружил гурьбою Анти
На берегу речном...
Вы только гляньте:
Они его и дразнят, и гнобят,
И в воду опрокинуть норовят.

А всё из-за того, что Анти — хромоног,
И ровно никогда ступить не мог.
За это дети племени его и невзлюбили,
Из игр своих шумных исключили.
Считали правильным они его толкнуть
Да в спину грязь ему швырнуть.

И вот стоит, с опущенной
Тот Анти головой,
И проклинает ногу он свою больную,
Судьбу бездушную, слепую —
За то, что сделала его стопу хромой.
Винит злых духов за свою хворобу,
И кулаки сжимаются его —
Бессилья Анти ощущает злобу,
Хотя и мог вступить со сворой дерзкой в бой.

Ведь силою пантеры наделён,
И трудолюбьем закалён усердным,
Широкоплеч и величав, как гарпия-орёл,
Гнездящийся на древе древнем.
Как капуцин, проворен и смышлён,
С руками — каждая как ветвь гевеи крепкой,
В которой крови нет — каучук течёт тугой!
И меткостью был одарован Анти редкой,
И плавал, точно змей, сдружившийся с рекой.

Но вот стоял, терпя нападки и издёвки.
Они пленяли дух его, как паутина-сеть
Пленяет мотылька, что, угодив в неё неловко,
Готов принять судьбу и скоро умереть.

Но вот из-под тенистой сейбы головастой
Шаман Ягуарете вышел вдруг.
И взор очей его, суровых и участных,
Посеял в душах молоди испуг.
Он стукнул о земь посохом кривым
И, пальцем указав на лес сухим,
Прогнал мальчишек жестом властным.
Всяк знал, что Ягуар — колдун,
Мудрейший из людей, но в равной степени опасный.

И вот остались на поляне,
На зеленеющей елани,
Шаман — индеец старый,
И мальчик Анти — индеец молодой.
А между тем клубился над водой
Да сельвой изумрудной и сырой
Тяжелый пар и дух листвы опавшей.
А в непролазной пуще джунглей страшных
Сидел ленивец в кроне вековой
И за индейцами следил,
Плоды срывая вялою рукой.

— Гляжу, не врут худые слухи:
Тебя терзают злые духи,
Пустившие в ровесниках твоих коренья трусости и зла.
Я вижу: этим жизнь отравлена твоя,
И кажется тебе, что ждёт тебя лишь мгла и хлад.
О, как же ты наивен, мой незрелый брат! —
Сказал Ягуарете, к Анти подходя,
И на плечо ладонь ему кладя.

— Подобен дубу ты,
Чей ствол могучий
Лианы-паразитки оплели,
И по ветвям его карабкаются в кручу.
За счёт хребта его, упрямой твёрдости живучей,
Стремятся к небесам,
По-хамски заползти,
И погубить его старанья
Вековые,
Чтоб напитать тела свои гнилые,
Похитив у него
В трудах добытый свет
И обратить его в недвижимый скелет.

Ах, бедный дуб!
Боясь лианы сбросить,
Себя он позволяет задушить,
А мог бы быть листвою свеж да грандиозен
И сотни лет под солнцем ярким жить.

Теперь взгляни на реку, мой печальный друг,
На заросли дремотные лесные.
Что видишь пред собою ты вокруг?
Отвечу: твари там живые
Таятся иль снуют,
И нету им числа.
Средь них есть безобидные служители добра,
К примеру, цапля, что у вод живёт бурливых
И вьёт из тростника гнездо неторопливо.
Но рядом с нею, под водой,
Пираньи стаями снуют во мгле речной,
Добычу беззащитную в усладе ждут и жаждут,
Чтоб в темноте пожрать её однажды.

Пришла пора своей беды познать исток
И из рассказа моего тебе извлечь урок.
Про цаплю и пираний я поведу свой сказ.
Внимательно всё слушай —
Пришёл познаний час.

*

У берега отлогого речного,
Под сенью леса дождевого,
Где духи ветра в камышах поют,
Стрекозы изумрудные снуют,
Да серебрится на листах смарагдовая капля,
Жила-была воспитанная цапля.

Ходила по песку она и глине
Походкою великого вождя,
Была хозяйкой отмели в долине,
Охотницей искусною слыла.

Но как-то раз, с вершины древа,
В припадке пламенного гнева,
Тукан завистливый, что грации лишён
И носом безразмерным наделён,
Швырнул в красавицу корявый старый сук.
И тот, попав ей прямиком в колено,
В колене вызвал том недуг.

Прихрамывать на ногу цапля стала,
И грациозность всю, и важность растеряла.
И вот по глине еле волочится,
И попугая пёстрого за нею смех струится.
Кричит с ветвей, кричит наглец: «Ха-ха!
У цапли переломана нога!»

По джунглям быстро ходят слухи,
Порхают, точно ветра духи.
И вот, внезапную о птице бедной весть
Прознал косяк пираний и встрепенулся весь.

Давно пираний стая голодала,
А тут о слабости чужой прознала.
На тех, кто уязвим, у стаи есть чутьё,
И рвёт она бессильных, как старое тряпьё.

И вот приплыли к отмели пираньи,
По душу цапли — гости нежеланны.
И затаились там, где цапля правила, гнездилась и жила,
Где полноправною хозяйкою была.
Её боялись и змея, и рыба,
И жаба, что сидит на глыбе —
На каменной, и греет в солнце бок.
Ох, было бедной цапле невдомёк,
Что кто-то точит на неё зубок,
Особенно рыбёшка-головёшка,
Которая съедается в глоток.

А между тем пираньи совещались,
Ведь в немощи добычи сомневались.
Известно, что пираньи — трусливейший народ,
Который к тем, кто в силе,
Ни в жизнь не подплывёт.

Часа через четыре поутихли споры,
И прочие пираньи разговоры,
И выплыл в центр косяка пираний рыба-вождь,
И племя зароптало, как в чаще тихой дождь.
И молвил вождь:
— Бить в лоб врага не станем!
Коль цапля даст отпор,
Себя мы в схватке раним.
Я предлагаю действовать с врагом исподтишка
И подослать к нему зубастого малька.
Укусом пробным цапле он нашкодит
Да возвратится с отмели
В глубокие к нам воды.
И если вознамерится добыча возмущаться,
С такой добычей мы не будем знаться.
А коли всё же стерпит обидчика укус —
Попробуем тогда её на вкус.

И вот подплыл к охотнице
Подосланный малёк
И, цапнув за ногу больную,
Помчался наутёк.

А цапля, обомлев, на отмели
Стояла.
Такой от рыбы подлости она не ожидала.
Ведь раньше и сама ловила скользких рыб.
И вдруг гадёныш рыбий посмел её дразнить,
Её — хозяйку отмели речной,
Ударив по ноге больной.

Могла она крылами замахать
И видом своим грозным
Обидчиков прогнать,
Поднять малька над мутною водою.
Но побоялась цапля быть смешною.

Представила, как будет
Ковылять
Да неуклюжестью своею смех рождать.
Ей не к лицу гоняться за мальками
И мелкими разить мальков клевками.
Такое поведение птиц важных недостойно,
И выглядит средь них нелепо и позорно.

В себе захоронив горячий, лютый гнев,
И маску безразличия надев,
К гнезду неспешно цапля побрела,
Укушенною будто не была.

Потом в гнезде заночевала мирно,
Забыв о рыбах хищных и настырных.
И так спала до самого утра,
Пока светила мутная луна.

И вот, когда забрезжил солнца луч златистый
И берег озарил теплом душистым,
Пойти решила цапля на охоту,
Но только погрузила ноги в воду —
Пиранья из засады  подплыла
И дважды цаплю   укусив, на дно ушла.

И снова птица грозная молчала,
Обидчице никак не отвечала,
Стыдливо ёжилась
И прятала свой клюв,
И продолжала путь, лишь тяжело вздохнув.

На третий день пираньи осмелели
И, всей гурьбой напав,
Молчунью жадно съели.

От птичей гордости нет больше и следа,
Лишь два замызганных пера
Плывут, подхвачены потоком.
Вот всё, что уцелело в пиршестве жестоком:
Вся память о величии былом,
О клюве грозном, бьющим, как копьём,
И грации, и красоте изящной —
Истерзано всё в прах пираньями ужасно.

***

Истинное величие не нуждается в безупречности,
И гнев, горящий праведно, — не враг для человечности.
Исходит гнев из сердца, он — страж твоих границ,
И жизнь оберегает,
Чтоб участь слабых птиц
Тебя не постигала — на суше иль в реке.
Чтоб не застрял ты, Анти, в ловушке-тупике.

Когда тебя кусают — как цапля, не молчи,
А клюв, клыки иль когти пираньям покажи!
Скажи им «нет!» решительно,
Ударив по воде.
Не подчиняйся слепо
Ни людям, ни судьбе.
Не дай сломить им волю,
Себя оберегай,
В обиду свою душу и тело не давай.

Смирись с собою, воин,
Прими свою болезнь.
Ты счастия достоин
Не дай на шею сесть,
Безжалостным пираньям,неистовой толпе,
От них обороняйся и в яви и во сне.
 
А коли захромаешь меня припоминай
Я двести лет хромаю
Но счастлив так и знай.

.

Сказал Ягуарете,
И в жарком солнца свете
Растаял и развеялся, как дух,
И боле не тревожил ни зрение, ни слух.

Один остался Анти в безмолвье-тишине.
Лишь цапля величавая,
С цветами наравне,
Гуляла где-то рядом,
Бесшумно по воде.