Брянск 14. 07. 26

Ночь в Советском районе разламывается не по шву,
не по линии старой штукатурки, а прямо по живой ткани
человеческого сна. Когда ты лежишь, уткнувшись в тахту,
не ведая, что секунда отделяет чашку с чаем возле герани
от летящей в тебя трехтонной, бессмысленной, сучьей стали.
Это не звук — это сперва вспышка, выжигающая хрусталик,
а потом удар такой силы, словно все черти в аду восстали
и ударили снизу в бетонный, облупленный наш подвал.

Зачем вы снова лезете на Брянск, уроды?
Что вам до этого города, где люди просто устали жить,
где во дворах сохнут пододеяльники, стекают мутные воды,
где старуха варит борщ и пытается копейки свои сложить
до следующей пенсии? Какую «цель» вы накрыли ракетным гулом?
Детский рисунок на обоях? Шкаф с пожелтевшим бельем?
Вы пробили перекрытие и грохнули по уснувшим сутулым
спинам тех, кто вам ничем не ответит в гневе своем!

Один — погиб. Вы слышите? Погиб! Человека больше нет!
Его тело лепят из под завала, как из кровавой глины.
Он спал. Он просто спал! Ему снился, может быть, свет
или старый сад. А теперь — только копоть, сажа и мины
вместо кровли. А шестеро — шестеро! — в ожоговом, на скорой,
с забитыми известью легкими, с перебитыми ребрами, без кожи,
стонут в больничном кафеле, где врач с растерянным взором
пытается сшить то, что вы превратили в месиво, Боже!

Где Твоя чаша гнева, Господи? Где Твой горящий серафим?
В Книге Плача сказано: «Сидят на земле молча старейшины Сиона,
посыпали пеплом головы свои, препоясались вретищем своим».
Но здесь не древний Иерусалим, а Брянск, копоть и крик балкона,
зависшего над арматурой! Смотри сквозь этот вырванный клок:
там, где стояла кровать, качается голая, злая высь!
Ты сам-то видишь с небес этот развороченный потолок?
Или Ты тоже зажмурился, когда они сюда ворвались?!

Чем пахнет этот пролом? Он пахнет не порохом, не войной —
он пахнет паленой шерстью, вытекшим из холодильника фреоном,
сгоревшими детскими книжками, лекарствами и душной гапью. Ной
хотя бы имел ковчег, а здесь — пятиэтажка под наклоном,
и люди выбегают на ледяной асфальт в одном белье,
в тапочках на босу ногу, хватая за руки чужих детей,
и смотрят, как их жизнь, спаленная в этой адской струе,
превращается в черный, дымящийся, страшный репей.

И казенный голос в канале бубнит: «Оцениваем урон...
Восстановим... Организуем... Выплатим... Поможем...»
Да как вы восстановите тот хруст?! Каким, к черту, раствором
вы залепите дыру в груди у матери, чей сын уничтожен?!
Каким рубероидом загладить этот сумасшедший, раздирающий вой,
когда человек понимает, что дома больше не существует,
что стены — это прах, а под ногами — шлак и рубеж с сожженной травой,
и ветер в пустых глазницах окон сурово и дико дует?!

Злость — это когда не осталось слез, когда во рту только пепел и мед.
Это когда зубы сжимаются так, что крошится эмаль в деснах.
Пусть Каинова печать на ваш лоб навечно, навечно ляжет и сгниет!
Пусть каждый, кто пускал эти ракеты в ночных заросших соснах,
захлебнется собственной кровью, когда сядет за свой обед!
Пусть эти шесть обгоревших коек и тот один, что накрыт мешком,
снятся вам каждую ночь, заслоняя навек солнечный свет,
превращая вашу паршивую жизнь в горящий, отравленный дом!

Мы запомним этот адрес. Мы втиснем его в самую глубь, в кости.
Советский район. Сгоревший ситец. Пробитый насквозь бетон.
Когда небеса молчат и отказываются нас спасти,
земля впитывает эту кровь и издает тяжелый, подземный стон.
И этот стон — не прошение, не просьба о мире, не плач,
это раскаленная, бессмертная, костяная ненависть и тоска,
которая встанет из этих руин, и никакой чиновник и палач
не смоет ее с этого обожженного, проклятого вовек потолка!