Об А. Глазунове

ОН ДВАЖДЫ СПАС РУССКУЮ МУЗЫКУ: ОДИН РАЗ — ПАМЯТЬЮ, ДРУГОЙ — ДОБРОТОЙ.
 
10 августа 1865 года в Петербурге, в семье знаменитых книгоиздателей, родился Александр Глазунов — человек, с детства носивший в себе редкий дар. «Нередко ночью, проснувшись, я восстанавливал мысленно до малейших подробностей то, что слышал раньше», — вспоминал он.
 
Этот дар разогнал его судьбу стремительно: в четырнадцать его заметил Балакирев и привёл к Римскому-Корсакову — и полный курс композиции юноша прошёл за полтора года. В шестнадцать он написал Первую симфонию, а вскоре в Веймаре её услышал сам Ференц Лист — и о русском вундеркинде заговорила Европа.
 
Дальше была жизнь, прожитая в музыке щедро, как мало кем. Восемь симфоний — никто из русских композиторов его эпохи не уделял этому жанру такого внимания. Симфонические поэмы, среди которых «Стенька Разин». Знаменитый Скрипичный концерт, без которого немыслим золотой репертуар скрипачей мира. И — неожиданный поздний подарок музыке — Концерт для саксофона, ставший одним из главных произведений классического саксофонного репертуара.
 
А самой известной его партитурой стала «Раймонда» — последний великий балет Мариуса Петипа, рыцарская легенда в звуках и танце. После премьеры 1898 года она прочно вошла в классический балетный репертуар — и сегодня «Раймонду» танцуют на главных сценах страны, от Мариинского до Большого.
 
В чём особенность его музыки? Глазунов соединил то, что до него считалось почти несоединимым: былинную мощь «Могучей кучки» и сердечную лирику Чайковского. Получилась музыка света и равновесия — «уравновешенное воплощение жизненных настроений и ощущений», как писал о ней музыковед Асафьев. В ней нет надрыва — есть простор, благородство и покой. Критик Стасов называл Глазунова «русским Самсоном».
 
Но однажды его главным инструментом стала память. 1887 год, внезапно умирает Александр Бородин. Увертюра «Князя Игоря» существовала только в голове автора — на бумагу она записана не была. Увертюра могла быть потеряна. Но Глазунов много раз слышал, как Бородин играл её на рояле, — и восстановил музыку по памяти, нота за нотой, а затем вместе с Римским-Корсаковым завершил оперу.
 
Так что когда в театре звучит увертюра «Князя Игоря» — вы слышите память Глазунова.
 
Человек, ни дня не учившийся в консерватории, стал её легендарным директором почти на четверть века. Характер он показал сразу: когда в 1905-м за поддержку студентов уволили Римского-Корсакова, Глазунов ушёл вслед за учителем — и вернулся лишь после того, как консерватория получила автономию. Своё директорское жалованье он отдавал на стипендии ученикам, а в послереволюционные голодные годы добывал одарённым студентам пайки.

И здесь — второе спасение. Сохранился рассказ о том, как в голодном 1921-м Глазунов пришёл к Максиму Горькому просить академический паёк для пятнадцатилетнего ученика.

— Нравится? — спросил Горький о музыке юноши.
— Отвратительно! Это первая музыка, которую я не слышу, читая партитуру.
— Почему же вы пришли?
— Время принадлежит этому мальчику, а не мне.
— Как фамилия?
— Шостакович.

Он помог мальчику, чья музыка была ему чужда. Просто потому, что понимал: будущее не обязано быть похожим на него.

В 1928-м Глазунов уехал в Вену — в жюри конкурса памяти Шуберта — и из этой командировки не вернулся. Жил в Париже, болел, писал коллегам домой: «Мне вас всех недостаёт». А в 1972 году всё-таки вернулся навсегда: его прах перенесли в Александро-Невскую лавру.

Имя Глазунова — на дверях Малого зала Петербургской консерватории. Но важнее другое: в русской музыке остались и страницы, которые он восстановил, и люди, которым он дал возможность продолжить.


Из сети