Буревестник в клетке золотой

Ветер солёный,

пьянящий

и солнечный,

несущий перемены,

свободу

в каждом своём дуновении.

Руины забытые,

далёкие, белые;белые.

Виноград,

обвивающий

нитью своей

вездесущей

материю

всего сущего.

На горе

далёкой,

от земных

сует,

в камень

врезались

нещадно

во имя

самой жизни.

Посреди

молчаливых

скал,

словно

вызов бросая

скупым небесам, —

вестники бури

греческой,

полной

жидким золотом,

даром богов,

слезами святых —

оливковым,

дивным,

пьянящим

маслом,

впитавшим

солнца ласку

и ветер,

полный вольной,

дикой соли!

Буревестники

врезаются,

всем смертям

назло,

в камень!

Песни мира

из пещер

холодных,

диких;диких

вышли.

Пернатые,

юные песни

рвутся

на волю!

Так из камня

холодного,

во тьме

и запахе

собранных трав,

диких,

для гнездовья,

рождается жизни

огонь,

что рваться

на волю

желает

всегда!

Так из камня

родился,

камню подобный,

несокрушимый

брат;буревестник!

Он летал в дали,

неведомые другим.

И бурю

в мир этот,

тихий,

серый,

душный,

равнодушный,

он призывал

громче всех!

Но взвыли от горя

воды застоявшейся,

тёплой,

гниющей, —

птицы другие…

К чему им вольная песня,

пламенные сердца

вырывающая,

манящая волей

за горизонт,

вперёд!

Зачем это

жабам

с жалкими

крыльями?!

Их воля —

обратить бы море

в болото!

Они,

в сговор тёмный

вступив,

призвав

силы гнилые

из самых мерзких

вод,

тянущих

на дно,

прокляли

буревестника;брата!

Он бури

молебен отпел.

Вернулся

в родной,

вечный стан.

Пришли люди

из тех,

что жаждут

править!

И на потеху

свою

заковали

дух свободный

в золотую

клетку!

Его увезли

далеко;далеко,

в самый

душный,

тёмный,

пыльный

кабинет.

Он бился,

рыдал.

Нет хуже пытки для свободы,

чем золотые

тяжёлые оковы!

Он орал.

Душонки

петь

просили

его

сладкие песни.

Ему не ведомы они,

а песни свободы

те, кто правят,

просто

не достойны!

Золото — тюрьма

для него.

Но молчание,

отказывающее

стойким

каменным

«нет»,

ведь он сам

из камня

и соли морской,

его личное золото.

Он молчит.

Всё не гнётся!

Но предел есть всему.

Он решил восстать

против

смиренного

небес молчания

смертью своей.

Смертью

попрать

вечную смерть,

вечную пытку

в золотой

клетке!

До греха

довели сами!

Он решил

себя сам

заклевать.

А за окном

мутным

кабинета

сияло

солнце

его любимой

Греции, разрывая

стекольную муть

лучами своими.

Он словно

не в темнице

из злого

металла,

а в городе Солнца.

Он смеётся

над клеткой из золота.

Он из;за солнца лучей,

как дитя, рыдает.

В то утро

солнце сияло

только для него,

одного —

буревестника

в золотой клетке!