Два

На Севере диком,
После страшной войны
Ледяных великанов,
У которых огонь
Пылал в груди,
Озаряя путь людям
Восходящей яркой звездой.

Посреди забытого поля,
Окружённого, словно древний замок стеной,
Дремучими лесами,
Тёмными, страшными болотами,
Где призраки, при жизни знавшие Инязора Пургаза,
Живут всем смертям этого мира назло
И во славу руна золотого
И света Сампо, —
Родились, пробив землю сухую, всю в трещинах,
Два колоска золотого пшена.

Их дом и вечная тюрьма —
Забытое старое поле,
Ведь из сёл, когда грянул багровый гром,
Домовые, забирая с собой уют очагов,
Живущий в красных углях в топках
Белых древних печей, в небо ушли.

Вслед за ними улетали
Под грустную песню вольного ветра
Забитые людьми собаки.

Зимой собрался совет всех этих несчастных сёл.
Крестьяне зимой в леса ушли,
Чтобы добывать железо из болот для войны
Во имя Марша Последнего Мира,
Ведь из города звенит грозно
Музыка железных машин.

Всё это так близко,
Но так далеко,
Как мир за зеркалом
В тёмной комнате,
Освещаемой мрачной красной луной.

Всё это родное, далёкое, близкое
Для двух колосков.

Их выжигает злое солнце.
Буря так далеко…
Ветер её всё гонит и гонит,
А она, капризная дева,
Плачет не там, где это так нужно…

Им ночью мерцают далёкие звёзды.
Им ночью светит далёкая холодная луна.
А далеко;далеко — солёное синее море.
А на морском берегу живёт надежда.
Там моральный ориентир — сосны на морском берегу.

Но колоски богаты только зноем да холодом.
Но нет в их сокровищах живой холодной,
Освещённой слезами ангелов, небесной воды.

Они стоят рядом, но так далеко.
Тянутся друг к другу стебельками сухими своими,
Но сдвинуться с места им Бог не велит.

Им смысл жизни дарует далёкая берёза — Келу,
Проводник в мир духов.
Она им шепчет что;то…
Старый, древний язык.
Быть может, её шелест листвы;малахита означает: «Живи»?

Стоят колоссами, против смерти бунтуя,
В её же царстве, в мёртвом поле,
Два колоска.
Два маленьких золотых колосса.

Но страшнее зноя и холода
Есть только один жуткий яд —
Он отравляет два колоска.
Этот яд их ломает.
Он же их укрепляет.
Этот яд — одиночество.

Но вот же! Рядом они!
Но так далеки…
Они одиноки.
Их это роднит.

Дразнят двух берсерков мёртвого поля
Красавицы;бабочки —
Крылья узора волшебного космоса.
Самые разные цвета, формы, размеры.
Рядом порхают, кокетливо даря
Долгожданную прохладу
Лёгкими беспечными взмахами крыльев.
Не садятся. Никогда.
Порхают, кружатся, танцуют,
В небеса улетают.
Они их поглощают —
Не видно становится их.
Так всегда.

Стоят одиноко, задумчиво, горько плачут.

А в знойный день к ним пришла сама Смерть.
Она тоже жаждет бури.
В буре ей не скучно.
Буря — поле её.
В буре она — жнец.
Много душ забирает ярость стихии.

Она садится подле стойких колосьев,
Даря им ночи долгожданную тень,
Но не рады два колоска:
Им ни к чему вражьи дары.

Она им молвила тихо, как мать поёт колыбельную:
«За чёрной дверью нет никого,
Там также одиноко, как и здесь.
Теперь там тьма далёкого, но мёртвого космоса,
И света звёзд там нет.
Пока вы живы — стойте».

Испарилась в колебаниях знойного воздуха
После слов сама Смерть.

Остались стоять колоски на своём —
На своём мёртвом поле.

Семя своё на сухую землю роняют они,
Вызывая далёкие войны.
Падает семя слезами золотыми,
С небесными белыми бликами
На землю сухую, словно золотые монеты
Падают на дно океана
Вместе с жемчугом белым из трюмов
Могучего галеона, погибшего в неравном бою.

Напрасно.
Дождя ещё долго не будет.
Даже так пирует Смерть.

Но стойко будут стоять два оракула бури:
В их золотых гордых стеблях, ставших словно стальными
Из;за земли, что богата железом,
Выжжен зноем навеки приказ:
«Дальше будет только хуже.
Так пусть Вселенная горит огнём!»