Батальоны просят вина

Выворачивая наизнанку суконный карман,
ополченец нащупает крошки да крупную соль.
Этот ландшафт не терпит ни жалоб, ни долгих осанн,
он впитал в себя минус, оставив на бруствере боль.
Спит убитый связист, обнимая глухой аппарат.
Пахнет жженой резиной и мокрой, тяжелой шинелью.
Здесь слова наливаются кровью, как спелый мускат,
под гудящей, свинцовой, не знающей промаха кельей
артиллерии. Воздух распорот, скрипит на зубах,
как стекло. И над этой изрытой, ничейной землей,
где в намокших траншеях ночует пронзительный страх,
назревает молитва, мешаясь с горячей золой.

Батальоны просят вина. Не свинца, не креста.
И не талой воды, от которой немеет нутро.
Им нужна темно-красная, плотная, как береста,
виноградная тяжесть, чтоб с хрустом согрела ребро.
Это жажда причастия, древняя тяга к корням,
там, где сузилась оптика. Выдайте им каберне,
чтобы этот густой, непокорный солдатским ремням,
дионисийский сок оседал в ледяной тишине.
Стук граненых стаканов о зубы  как колокол в стылом чаду.
Спирт казёнен и сух, а вино  это плоть и лоза.
Эти люди согласны замерзнуть в окопном бреду,
только б рубин винограда им залил пустые глаза.

Но обозы стоят. Интендант созерцает печать.
В накладных  только мыло, патроны и скудный паек.
Остается одно: пересохшей гортанью молчать,
наблюдая, как в поле мерцает чужой огонек.
Никакой виночерпий не спустится в эту юдоль.
И солдат понимает, сглотнув подступающий ком:
он и есть то вино, эту терпкую, жгучую боль,
что вольется в траншею. До капли. И целиком.
И когда командир, исказив напряженный анфас,
поднимает их в рост, на невидимый, вьюжный редут,
проливается красное. Здесь. В этот утренний час.
Из пробитой груди, там, где лозы вовек не взойдут.