Модернизм умирает в коридоре

Флуоресцентный, выморочный гул
впрессовывает тени в барельефы.
Закончен бунт. Глобальный караул
сдает в утиль надломленные блефы.
Чернильный штрих не пробивает дно,
осколки форм скользят по гладкой плитке.
Всё, что рычало, свернуто в пятно,
застывшее в бессмысленной улитке.
Здесь умирает не герой, а жест.
Смыкается линолеумный берег,
чтобы оформить молчаливый арест
для всех его синкоп и всех истерик.

Среда диктует выверенный крой,
где всякая неправильность изжита.
И модернизм становится золой,
развеянной в преддверии зенита.
Ни всхлипов, ни костров, ни баррикад
лишь гул шагов по стылой анфиладе.
Весь этот лязг, весь этот звукопад
теперь пылится в выцветшей тетради.
Он корчится на стыке двух эпох,
как сорванный с гвоздя кусок портьеры,
глотая пыль, переходя на вдох
из вакуума новой стратосферы.

Конец диктует не разрыв аорты,
а методичный, вкрадчивый износ.
Его черты, изломаны и стерты,
вмерзают в штукатурный купорос.
Но в миг, когда мигающий неон
погаснет на секунду — в этой сбойной,
глухой цезуре, где нарушен сон,
прорвется пульс истины убойной:
он не зачах от равнодушных глаз,
не растворился в хлорном изоляте.
Он врос в бетон. Он превратился в паз,
в невидимый опорный штырь в палате.
В глухой каркас. Во внутреннюю твердь.
Чтоб этот коридор, пустой и сонный,
мог опираться на чужую смерть,
не зная, что давно приговоренный.