Трубочист

Чёрный человек на сером фоне крыш,
В цилиндре мятом, с ёршиком-пером.
Ты тишину тревожную не слышишь,
Когда над городом гремит рассветный гром.
Ты привиденье из забытой сказки,
Из закопчённых старых букварей.
Лицо твоё из сажи, словно в маске,
А в глубине огни фонарей.

Твой путь наверх по скобам, по карнизам,
Где голубиный помёт и рыжий мох.
Ты подчиняешься железным их капризам,
И каждый шаг твой выдох, новый вдох.
Внизу проспект, трамваи, суматоха,
Людской поток, текущий по делам.
Для них ты точка, странная эпоха,
Осколок жизни, треснувшей напополам.

Они не знают запаха креозота,
Что въелся в кожу, в каждый твой лоскут.
Для них труба лишь часть архитектуры, что-то,
Где дым винтом уходит в пять минут.
А для тебя она гортань дракона,
Хрипящий зев, набитый липкой тьмой,
Где смерть стоит у своего закона,
Где каждый шорох ледяной, немой.

Ты опускаешь гирю, скрежет, скрежет.
И сажа сыпется, как чёрный мёртвый снег.
Металл об камень ненавистно режет,
И замедляет время рваный бег.
Ты помнишь всё, как птица билась насмерть,
Застряв в дымовороте кирпича,
Как ветер выл, пытаясь с крыши наземь
Тебя швырнуть с покатого плеча.

Ты чистишь лёгкие домов из камня,
Чтоб их камины не сошли с ума,
Чтоб пламя билось весело и плавно,
И в очагах не старилась зима.
Ты доктор их простуженных каналов,
Хирург артерий, полных шлака, мглы.
И сколько их, огромных и усталых,
Ты спас от ядовитой кабалы.

Под ногтем ночь, в морщинах пыль столетий.
А в лёгких то, что губит, а не лечит.
И дети тычут пальцем, «Мама, глянь!»
На эту тень, что проглотила рань.
Им невдомёк, что за работу эту,
За право дать домам спокойно жить,
Ты платишь бронхами и солнечным светом,
И рвёшь о камни собственную нить.

Потом, внизу, отмывшись кое-как,
Стряхнув с себя наследие трубы,
Ты выпьешь что-то крепкое в кабак,
Где нет следов ни копоти, ни борьбы.
И в зеркале увидишь на мгновенье
Не трубочиста в саже и пыли,
А человека, чьё предназначенье
Дарить тепло холодному нутру земли.

И снова вверх, по лестнице скрипучей,
Навстречу ветру, холоду и мгле.
Стоять над городом огромной дымной тучей,
Непризнанным героем на чужом челе.
И знать одно, пока огонь в почёте,
Пока есть в мире печи и мороз,
Твоя опасная, незримая работа
Нужнее будет самых пышных роз.

Ты чёрный ангел городских высот,
Хранитель тяги, страж над черепицей.
И дым, что из трубы твоей идёт,
Летящей в небо белою страницей,
Расскажет всем о чистоте простой,
О честном, горьком, въевшемся труде...
Чёрный человек, с душою золотой,
Потерянный на крыше, в высоте, нигде.

Так тянется невидимая сага,
Где каждая труба, отдельный том.
Одна хранит покой аристократа,
Другая бедный, но ухоженный дом.
Ты чувствуешь по запаху, по крошке,
По слою сажи, плотному, как фетр,
Какие здесь готовили лепёшки,
Какой роман сжигал седой поэт.

Ты, исповедник каменных колодцев,
Куда летят невысказанность, боль,
Обрывки ссор, тоска по иноходцам,
И чья-то несыгравшаяся роль.
Весь этот чад, вся эта копоть люди,
Их страсти, сны, несбыточность и быт.
Ты чистишь не кирпич, а чьи-то судьбы,
Снимая то, что в глубине болит.

И иногда, на самом гребне крыши,
Когда закат расплавит горизонт,
Ты ловишь миг, когда почти не дышишь,
И город пред тобой огромный фронт.
Фронт жизни, где в окопах переулков
Идёт война за свет, тепло, уют.
И ты снабженец, чей до хрипа гулкий
Сигнал "Всё чисто!" где-то внизу ждут.

Ты видел всё, и нищету подвалов,
И позолоту надменных палат.
Но дым у всех, у правых и неправых,
Имеет тот же горький аромат.
И эта сажа, как всеобщее мерило,
Как равенство перед лицом огня.
Она безмолвно миру говорила,
Что ночь и холод всех роднят, дразня.

Ты спустишься, ладони пахнут серой.
В ушах гудит простуженный свинец.
И встретишь взгляд, наполненный неверой,
Мол, кто ты, чумазый, грязный молодец?
Прохожий нос зажмёт, отшатнётся брезгливо,
Не видя в саже твоего труда.
Но где-то там, в квартире сиротливой,
Ребёнок не замёрзнет никогда.

Твоя удача пуговица с платья,
Случайно найденная средь золы.
Твоё богатство крепкие объятья
С ветрами, что порой бывают злы.
Ты соль земли, нет сажа... сажа неба,
Что падает на город с высоты,
Чтоб превратиться в корку тёпло-хлеба,
В очаг домашней, мирной простоты.

И пусть не пишут о тебе в газетах,
Не ставят памятник у городских ворот.
В твоих простых и честных силуэтах
Есть то, чем держится, чем дышит наш народ.
Неброский подвиг, тихий и привычный,
Как стук часов, как неизбежность дня...
На фоне неба, серый, безразличный,
Ты человек, хранящий мощь огня.