Запах чернил и женских бёдер

Въедливый галлус ложится на целлюлозу,
черная фракция тянет густой аммиак.
Слово меняет свою агрегатную позу,
сбрасывая шелуху, как хитиновый фрак.
Запах густеет. От кончика влажной стали
веет не смыслом, а терпкостью душных желез.
Словно в грамматику дикие звери впаяли
первоначальный, пульсирующий надрез.
Этот настой тяжелей, чем сырая глина
горечь орешков и едкий древесный гриб.
Он заползает в гортань, как ночная тина,
он вызывает не чтение, а хрип.

Рядом — другой аромат. Он струится вброд,
через крахмал, сквозь горячий излом простыни.
Запах нагретых, сомкнутых на миг ворот,
влажной пыльцы, затаившейся в их тени.
Смуглая лепка. Душная сфера пор.
Там, где изгиб переходит в отвесный спад,
зреет животный, пугающий приговор:
бумага мертва, а под кожей стучит набат.
Этот мускусный, чуть сладковатый дух
бьет по рецепторам, путая падежи.
Текст осыпается. Стронций и белый пух.
В складках белья задыхаются чертежи
строгих метафор. И два этих полюса - два
резких экстракта - сливаются в дымный жгут.
Там, где бессильны иссохшиеся слова,
бедра бесстыдную, жаркую правду ткут.

Что остается, когда выкипает ночь?
Литературная желчь и телесный пот
смешаны так, что уже не отхлынут прочь.
В колбе дыханья мерцает двойной исход.
Тот, кто пытался чернилами сшить распад,
понял к рассвету узость своих страниц:
вся каллиграфия мира - лишь суррогат
этих тяжелых, раскинутых врозь границ.
Пахнет железом, истомой, сырым углем.
Точка поставлена. И, обрывая нить,
ты осознаешь, застыв над пустым столом:
чтобы писать - нужно просто хотеть убить
всё, что нельзя ни присвоить, ни втиснуть в слог.
Химия тел отменяет любой потоп.
Запах чернил - это выдох на стертый порог.
Запах же бёдер - холодное дуло в лоб.