Восемьдесят одиннадцать

Он шёл по тропе, что вилась меж зарослей незнакомой травы, листья которой блестели под небом, окрашенным в неровные оттенки пепла и расплавленной бронзы. Под ногами не хрустел песок, не шуршала сухая трава — ступни проваливались в мягкую тёплую почву, которая отзывалась, как живая плоть, и отпускала не сразу.
В кармане его пальто лежал клочок бумаги, на котором он сам много лет назад написал восемьдесят одиннадцать строк. Каждая содержала фрагмент того, что другие называли Великим Делом. Сам он никогда не произносил этих слов вслух: ему казалось, что звук их разорвёт тонкую оболочку реальности вокруг.
Он не помнил, как сюда попал. В памяти осталась комната со стенами, увешанными холстами, на которых он рисовал образы, приходившие во время бессонных ночей: фигуры с перекошенными лицами, бровями, изогнутыми как сабли, глазами, вонзающимися в пространство перед ними и оставляющими в нём невидимые следы.
Он не называл их ангелами. Не давал им имён из древних книг.
Они для него существовали — горячие и неудержимые, как звери, вырвавшиеся из клеток разума.
Тропа вывела его на луг. Трава достигала пояса, гибкая и цепкая, обвивала бёдра, когда он сделал первый круг. Центр круга скрывался в гуще зелени.
Ореховая ветка, сорванная у входа в лес, была в его ладони и дрожала сама по себе.
Он не гадал и не просил её указать путь к источнику. Просто шёл. Трава под ногами постепенно меняла оттенок: мягко-зелёный переходил в тёмно-синий, потом в фиолетовый, как чернильное пятно на чистом листе.
Второй круг вывел его к саду. Деревья здесь не имели названий. Ветви гнулись под тяжестью плодов, переливавшихся цветами, которых не встретишь в обычном мире. Кожица была тёплой, почти человеческой. Когда он коснулся одного из плодов, из него вытек густой сок, обжёг палец и оставил след, похожий на укус.
Он слизнул сок.
Во рту остался вкус чего-то дикого, не подчинённого правилам, чего невозможно назвать ни сладким, ни горьким, ни кислым.
Ореховая ветка согнулась сильнее, почти ломаясь. Под ногами земля перестала быть ровной; из глубины доносился рокот.
Третий круг закончился у загона. Ограда была сложена из необработанных стволов. Между ними стоял конь.
Он не был серым, вороным или белым. Шерсть сливалась с сумраком, поднимающимся из земли, и только глаза горели двумя точками чистого огня.
Конь заржал, и звук разорвал тишину. За его спиной появились крылья. Но не из перьев — тонкая мерцающая мембрана, пропускавшая свет неба. Каждый взмах вызывал волну по земле: трава пригибалась к почве, плоды на деревьях раскрывались, выпуская клубящиеся облака тёплого пара.
Источник оказался под ногами.
Не в глубине земли, не в пещере — прямо там, где он стоял.
Вода в нём была непрозрачной. В ней смешивались стальные блики лезвий и времена года, шедшие не по порядку: зимний снег падал на летние травы, осенние листья — на весенние ручьи.
Вода кипела, не нагреваясь.
Он опустил руку. Вода не намочила одежду — вошла прямо под кожу, заполнила вены, заставила кровь биться в новом ритме.
Он поднял голову.
Из тени деревьев вышла фигура.
Её лицо было изумительно прекрасным и обезображенным в диком изгибе бровей, но взгляд вонзился в него живее любого взгляда, который он когда-либо встречал. Тёмные косы развевались на ветру, и вместе с ними плыли запахи степей и лесов, не знавших человеческих ног.
Она не была ни ангелом, ни богиней.
И он не мог назвать её иначе, кроме как вопросом, в котором нет ни подсказки, ни ответа, а только страшные тайны, что никогда не раскроются до конца.
Она подошла ближе. Он почувствовал тёмный жар её дыхания. Она не сказала ни слова, но он понял: восемьдесят одиннадцать строк, все годы, проведённые над книгами и холстами, все попытки изложить Великое Дело словами — всё это больше не нужно.
Люди приходили к нему за простыми истинами, за словами, которые можно выучить и передать дальше. Он давал им буквы.
Они хотели иметь знание.
А оно было здесь.
В почве под ногами. В воде источника. В крыльях коня.
Женщина подняла руку и коснулась его лба пальцем.
По телу прошла дрожь. Затем — горячая волна.
Старые воспоминания, слова, попытки объяснить необъяснимое начали уходить. Он чувствовал, как всё, что он считал своим — вещий рок, восторг, гений, — падает из рук на мягкую почву и исчезает в ней.
Он опустился на колени перед её атласными башмачками. Не молился. Не произносил клятв.  Смотрел.
Волосы её развевались на ветру. Блики огня из глаз коня двигались по её коже.
Никаких толп. Никаких сонетов. Никаких стихов.
Только они двое, источник под ногами, конь в загоне и небо, медленно темневшее над лугом.
Он поднялся и протянул ей руку.
Они подошли к загону. Конь наклонил голову, позволяя им взобраться на спину.
Крылья взмахнули.
Копыта оторвались от земли.
Они поднялись над лугом, над садом, над тропой, по которой он пришёл сюда.
Под ними земля выгнулась, и на мгновение ему показалось, что под поверхностью лежит огромная жаба. Между её глазами светился драгоценный камень.
Он не стал всматриваться.
Они летели выше. Под ними исчезали последние следы знакомого мира: комнаты с холстами, листы, исписанные строками, люди, приходившие за объяснениями.
Оставались ветер, горячее дыхание женщины и конь под ними.
Слои воздуха меняли плотность и цвет. Он не знал, куда они летят.
Ему не нужно было знать.
В его безрадостном образе, который он носил в себе много лет, теперь горел яркий, неугасимый огонь.
Он не пытался объяснить его. Не строил выводов.
Он летел.