Здесь воздух густ

Здесь воздух густ от хлорки и беды,
И время измеряется в уколах.
Сменяют лица белые бинты
На молодых, обветренных щеках.
Здесь стон — не жалоба. Он рвётся из груди,
Когда сползает сон по изголовью.
«Браток, воды...» И голос: «Погоди...»
Сползаешь сам к нему с последней кровью.
Скрипит кровать под тяжестью парней,
Что собраны с передовой по крохам.
В палате нету посторонних дней,
Всё делится на выдох или вдох их.
Лампадка тускло светит сквозь стекло,
Роняя тени на пустые стены.
Им нынче просто крупно повезло —
Дойти до этой серой перемены.
Один хрипит, осколок зацепил
Живое что-то возле сонной жилы.
Он автомат свой так и не сложил:
Во сне кричит про взятые тылы.
Другой молчит, уставившись во тьму,
Где пляшут пятна чёрные на белом.
Никто здесь не расскажет никому,
Как смерть вчера дышала в ухо телом.
А запах крови въелся в простыню,
Её не смыть ни спиртом, ни водою.
Мы помним каждый выстрел на корню,
Застывший над разбитою судьбою.
Пик аппаратный режет тишину,
Сливаясь с гулом в лопнувших сосудах.
Здесь проклинают эту же войну
И верят ей, как никогда и чуду.
Здесь боль — не звук, а вязкая среда,
В которой тонет каждая минута.
Она пришла, похоже, навсегда,
Вплетаясь в швы сурового маршрута.
Но если вдруг за дверью стихнет шаг,
И медсестра задержится в дозоре,
За стенкой парень, сжав до боли кулак,
Другого держит в утреннем разговоре.
И в этом жесте больше правды всей,
Чем в сводках новостных и громких фразах.
Среди исколотых железных простыней
Мужская жизнь сгорает раз за разом.
Над нами ночь белеет, как халат,
И пахнет болью, потом и лекарством.
Здесь пацаны о доме говорят
Скупым, осипшим, сорванным дикарством.