Беспрепятственно

Много раз расчищая прелестный свет в сочно изрубленном винограднике или к исходу длительных сессий пыльного демонтажа (асбест), экспозиция или сказывание слагаемых (где-то «там», но всегда за пределом зрения): пусть так: знойный сверхветер сечёт лицо песком, нагнетая шквал (или: с обретением денег я вновь начал слышать пение птиц).

Как бы то ни было, так или иначе: тихоходный буксир в основании почвы – невзначай кротко снятый, как образ образа, ты неизвестен; по-прежнему образуешь пену (крика), предпочитаешь терпкое слово близкому, не выпадая покуда, – в плотном отрыве от тщательной гравировки узоров собственного зрачка и сна страха (а равно наоборот), даже если для разворота вокруг оси не хватает места.

Пусть начинается так: бедным вечером – тёмные тучи над скалистым плато, облекая волатильность кожи и осязания откалиброванным освещением, и абсолютно под стать сверхветер сечёт песком, округлость корпускул которого поглощается беспрепятственно.

Снижаемся: продолжайте тление. В этом дыме вслед за пустотами связей тают и элементы; я больше не вижу своих врагов. Да: крупица истины и всевидящее око. Да, достоверно, не так далеко: «прямо здесь» & облако.

В череде интервалов без сна незнакомые карты несметной колоды оказываются точны, как и всякая произвольность, ни один элемент которой теперь не выместить, как изо всех сил жжение, как развёрстая сутра сразу после погрома в те дни, когда через сперму было потеряно много бензина и много крови, что словно минует стадию растворения. Значит, нет усталости для ночного пения – до сих пор и по-прежнему – там, где нужна бумага, которая не кончается. Это было с каждым, ты скажешь, излишки, помехи зрения, связанные, возможно, с чисто техническими моментами, износом дуг сердца, которые вновь и вновь склоняют, мол, будешь ходить легко (хотя и не верили, что могли бы), – и всё же: я [был] там, где нет никакого зрения (1 и т.д., ходы и др.: CLC, RLR; незнакомые строения в темноте).

Тем временем, в полдень бесчисленные кашпо висят на зелёных лозах – вдоль пролётов улиц, торговых рядов и летних кафе, – и любуют место очарованными глазами цветов; по ночам оживают и расползаются на свидания (мужские растения приходят к женским). Ностальгия чиста, не давая, однако, ход следующей слезе, – к упоению, их сердец осколки. Итак, сумерки уплотняются: на заставленном чердаке, как на открытой вершине башни; в осаде грёзы, в почти горячем уединении.

Из жемчужной панорамы блаженства ко мне выходит Тензин Сангпо и Пауль Целан (в одном лице), и прямо вводя: «Слушай, как долго мы здесь, как неуклонно капля за каплей следует, как для победоносного пространства крошатся низкие потолки; ты знаешь живое дерево, вот уже двести лет питающееся прахом; ветхие рукописи оказались куда надёжнее», приоткрывает некий невзрачный ларь, оказывающийся сокровищницей, как если бы на моём представлении о своей сетчатке не было никакого фильтра: ярусы крыш тибетских домиков и флажки, бруски ячьего торфа, пластующаяся копоть стен, вращение детей среди сажи, обмерзание почвы на склонах, великое благоденствие погоды. Последовательным произнесением слов он пишет исключение памяти, тем самым давая исчерпывающую предпосылку для проницательности: горячие слитки предвечных качеств, и мы скоро будем там – всё так же неверно ввинченные в момент запястья.

9 – 14 августа, 2026 год.