Седьмой шип

Псы сорвались с цепей на рассвете, когда небо над степью налилось ядовитым цветом. Самвальд волочил по мерзлой щебенке кедровый остов, обитый  медными листами; углы короба впивались в бедра, рвали суконную накидку, но он только прибавлял шаг, подгоняемый мерным стуком из дальних лощин. Внизу вколачивали сваи, тесали дубовые брусья — возводили помост для казни. Воздух был чист от сухого холода. Лето прошло, оставив после себя лишь кучи опавшей листвы, пахнущей гнилью, да непрестанную дробь топоров, отмеряющую часы до первого снегопада.

В коробе покоилось его божество — вырубленная из темного самшита женская фигура в натуральный рост. Самвальд вытесывал ее семь месяцев в душном чаду лампад, пока пальцы не одеревенели от резца. Лик ее оставался слепым: вместо глаз он оставил две полированные впадины, зато бедра и плечи выгладил до лоснящейся, почти живой теплоты. Безумный, искупительный дар, воздвигаемый посреди остывающего мира по обету испанских изуверов. Он поклялся увенчать ее на самом высоком утесе гряды, облачить в тяжелый плащ, подбитый колючими иглами его собственных подозрений, стянуть ее стан поясом из жгучих упреков, а к подножию бросить живую змею, пойманную в расщелинах и придавленную медной скобой.

Сзади с глухим рыком накатывала свора. Шесть поджарых черных псов с налитыми кровью глазами шли не по следу зверя — они шли за ним, натасканные на малейшее колебание его воли. Стоило мелькнуть мысли —  повернуть назад, бросить тяжелую ношу и бежать в долину к теплым очагам, вожак стаи щелкал зубами в вершке от сухожилий. То были псы сомнения, выпестованные в ночах бессонницы, свирепые твари, готовые разорвать создателя в миг, когда тот допустит в себе хоть крупицу благоразумного покоя.

— Гони! — хрипел Самвальд, захлебываясь ледяным ветром. — Рой глубже! Вон того лиса, что затаился в брюшине! Призови смерть!

На перевале путь перегородил исполинский жук. Он врос шестью членистыми лапами в мерзлый грунт, выставив вперед ветвистые, как оленьи рога, жвала, и его панцирь тускло отсвечивал лаком и вороненой сталью. Существо тяжело вздымало надкрылья, обдавая щебень струями едкого духа. Оно не уступало тропы; его клешни со скрежетом сошлись перед самым коленом Самвальда, дробя кремни в серую муку.

Самвальд рухнул на колени, опустив кедровый короб. Дерево ударилось о камни, медь загудела колоколом. Из разорванного ворота валил пар, ободранные плечи жгло морозом.

— Склонись! — выкрикнул он чудовищу, сжимая в кулаке кованый граненый шип. — Перед тобой Пречистая скорбящих! Звезды — лишь окалина под молотом Того, кто вдохнул в нее силу! Пади ниц перед Ее глухотой!

Жук не отступил. Его тяжелая рогатая голова подалась вперед, фасеточные черные полусферы уставились в лицо Самвальда с неодолимым равнодушием материи, начисто лишенной имен и молений.

— Ты бредишь, двуногий, — проскрежетали челюсти, перетирая сухие стебли вереска прямо у края медной обшивки. — На твоем горбу лежит чурбан. Твое небо придумано от ужаса перед стужей. Я жру корень, пью замерзший сок и пребуду здесь, когда твои кости рассыплются. Я существую. Твоя царица — морок голодного рассудка.

Ветер, налетевший с северной стороны, со свистом закрутил ледяную крупу между соснами. Кроны закачались, заскрипели промороженными стволами, роняя сучья на спину жука, и в этом гуле прокатился глумливый безжалостный хохот:

— Ни червь, ни ваятель! Никто из вас не держит день в кулаке!

Псы бросились вперед. Они не тронули жука — они ринулись на короб, взламывая когтями медные скрепы, срывая крышку, обнажая полированное самшитовое тело. Самвальд взвыл от ярости, но этот вопль тотчас переплавился в исступление. Он навалился на деревянную грудь кумира, раскинув пальцы по мертвому гладкому торсу.

— Ты хочешь жертвы, Владычица? Ты жаждешь стать осязаемой? Прими же все семь уязвлений!

Первый шип вошел в левую грудь, туда, где полагалось стучать сердцу. Железо пробило древесину с сухим треском. Из отверстия брызнул густой темно-багровый древесный сок, мгновенно застывающий на холоде коркой мирры и ладана.

Второй шип Самвальд вогнал в гортань истукана, оборвав нерожденный вопль, и его собственное горло сдавил удушливый спазм, словно металл рассек его собственные голосовые связки.

Третий и четвертый шипы пронзили суставы бедер, пригвождая жесткий суконный плащ к дереву. Пятый вонзился в солнечное сплетение кумира — и Самвальд согнулся пополам от острой вспышки боли под ребрами, чувствуя, как его внутренности выворачивает наизнанку невидимым крюком.

Шестой шип вошел вертикально в темя самшитовой головы, прибивая к ней корону из железных зубьев; густая смола залила слепые глазницы статуи, потекла по щекам темными горячими ручьями.

Снизу, из лощины, стук топоров донесся с удесятеренной силой. Эшафот был готов. Невидимые палачи забивали последние клинья, подгоняя помост под мерзлую землю. Багровый диск солнца сорвался с края горизонта и рухнул в полярную бездну, оставив на скалах отсвет лилового пламени.

Жук со скрежетом подался назад, взмахнул жесткими надкрыльями и с тяжелым гулом ринулся вниз по склону, в чащу, круша сухие ветви собственным панцирем.

Самвальд остался один на перевале. Псы сомнения плотным кольцом обступили жертвенник; их горячие шершавые языки слизывали смолу с истерзанного дерева, лапы скребли камни у ног безумца.

Самвальд поднял седьмой, самый длинный шип. Рука отвердела. На ветру, хлеставшем ледяными иглами первой долгой ночи, он приставил острие к центру собственной груди и навалился всем весом на окровавленный самшит, намертво сшивая металлом творца, идола и стоящую над ними свору.