Взрослые сказки

(Цикл сказок)

Четыре сольдо

Четыре сольдо выручить за книгу,
но сохранить штанишки с колпачком.
Держать в кармане сложенную фигу
и притворяться полным простачком.
Стучать по дереву, толочь водицу в ступе,
из стружки кучерявить желтый чуб.
Искать с азартом луковицу в супе,
играть на флейте водосточных труб.
Мечтать в театр попасть на представленье,
Мальвину с Артемоном рассмешить
У Папы Карло выпросить прощенье,
с Алисой и Базилио дружить.
Совать свой длинный нос куда попало,
три корки хлеба грызть в «Трех пескарях»,
У Карабаса тайну выпытать нахально,
одну лишь только правду говоря.
Гонять сверчка. Шушары опасаться.
Считаться вечным баловнем судьбы.
Попасть к Тортиле, спорить, не смущаться.
Очаг проткнуть, чтоб ключик раздобыть.

Золушка

Храпела Золушка. Хрустальная туфлЯ
мерцала на ковре у принца — в спальне.
Не будь подлец потомком короля,
все завершилось бы не столь банально.
Но мачеха с министрами двора
кружила рядом, и кольцо сужалось.
Казалось Золушке, что убегать пора,
и она с принцем — в полночь — убежала…
Мечта разбилась, рюмками звеня,
остались тыква, след мышей и тУфля,
и жизнь в апартаментах короля,
а свечи, фонари, глаза — потухли…

 Красное

Сижу, вяжу чулок.
        Часы на полке.
Пришла пора подрезать
        себе челку.
Часы показывают время —
        скоро осень,
мне исполняется сегодня
        тридцать восемь.
И холодно
        от мыслей о прогулке —
волков чрезмерно
        много в переулке.
Они там нервно
        шмалят сигареты,
их в каждом баре больше,
        чем поэтов.
С тех пор как бабушку
        убили дровосеки,
я не ходила в клуб
        на дискотеки.
И от знакомств постылых
        просто тошно,
а жизнь течет,
        пускай и суматошно.
С волками жить,
        признаться, странновато,
но я сама,
        конечно, виновата.
А нечего ходить
        по лесу в красном.
А я ходила,
        глупая…
                напрасно…

Про Кая

Герда ушла, а в нем что-то сломалось.
Жизнь стала скучной, как кубики Лего.
И не хватало самую малость —
льда, совершенства и белого снега…
Может быть, город зимой был терпимей —
не было игрищ и шума базара.
Внутренний голод, немые картины,
памяти льдинки у сердца остались.
Может быть красный язык из камина
что-то расскажет о первоистоках?
Только не верится. Черный ботинок
пару свою потерял у порога…
Герда ушла. Безвозвратно утерян
смысл совместно непрожитых будней.
Только напрасно растрачено время,
холод камин все никак не остудит.
Может быть, лето проскочит быстрее?
Черный ботинок ввязался в сраженье.
Шарф, словно знамя, над зеркалом реет —
бьется с ботинком… его отраженье.

Русалочка

Живу взаймы, работаю ткачихой.
Вяжу узлы, освоила Ютуб.
Жизнь пролетела, улеглась шумиха,
умолкли звуки королевских труб.
Морская ведьма правду говорила —
всю жизнь хожу по лезвию ножа.
Принц был да сплыл, и королевство сплыло,
и мне пришлось в Тамбов переезжать.
Жить можно всяко — в радости, и в горе,
молчать, смеяться, хныкать, хмурить бровь.
Вот только жаль, что далеко до моря,
и жаль, что не нашла тех нужных слов.

Емеля

Зимой на речке мешкать погоди,
глядишь, уж обошли на повороте.
Ведь рыбаков там утром пруд пруди,
и прочих, посиневших на работе…
Не выловить добычу без труда —
так нам твердит народная наука,
ждет всякого усердного — звезда,
а избранных — улыбчивая щука.
Счастливчику по жизни сходят с рук
и прегрешенья, хамство и бравада,
ему не чужды слабость и испуг,
и ждет двухсотпроцентная награда.
Сначала веришь, что, мол, повезло,
но быстро привыкаешь жить с удачей,
и пользуешься всем чертям назло,
на зависть всем, брыкаясь и дурачась.
Сидишь на печке, ведра бережешь,
и пирожки с капустою хомячишь.
Конем храпишь, как мерин сивый ржешь,
но понимаешь — изменил удаче…

Огниво

Солдат был стар и не курил табак,
знавал принцесс, министров и свободу.
Прошел весь мир, но не терпел собак
любой окраски, масти и породы.
Хоть тяготел к тропинкам и лесам,
искал везде диковинные вещи,
любил мечтать и верил в чудеса,
и «ЦСКА» был яростный болельщик.
Он помнил ведьму на  своем пути,
ту, что за злато требовала сердце,
а он решил ей жизнь укоротить,
такая вышла странная коммерция.
Как вышли три собаки из дупла —
он помнил смутно, было страшновато,
тропинка в это место привела,
и не спешила отпускать обратно.
Стальные зубы, блюдцами глаза,
и сердце рвалось договор нарушить.
Стальные зубы, блюдцами глаза,
и сердце рвалось договор нарушить.
Каких бы фей солдат ни призывал —
так и не смог очистить свою душу.
Всю жизнь скакал, как дикий черный конь,
и ведрами пил горький мед и пиво,
чтоб накормить внутри души огонь
от искры, что возникла из огнива…

Последняя жена

Проклятый хронический конъюнктивит —
каморка в конце галереи —
манила ее, как природный магнит,
в кармане жег ключик от двери…
Как только подружки рванули в кино,
решилась сама внести ясность.
К тому же ее свербило давно,
пришлось наплевать на опасность.
Один оборот, мягкий хруст шестерней —
и вот она в «логове зверя»,
а там — терминал в сонме синих огней,
за тяжестью маленькой двери…
Не веря глазам и табличкам вокруг, 
кричащим: «Смертельно опасно!»,
она получила на вход права root,
и в целом внесла в дело ясность.
Когда муж вернулся голодный и злой
из длительной командировки,
то он обнаружил не сервер с криптой,
а ржавые монтировки…

Чайка по имени

Жил чайкин сын Натан Ефимыч Вингстон
в одной общине с родственниками вместе.
Играл на скрипке и ходил на пристань,
и проживал события, как в квесте.
Летал на сверхвысоких скоростях,
руля в потоке кончиками перьев.
И разрушал, когда бывал в гостях
у родственников, все их суеверия.
Жил в разных средах — открывал миры,
и проникал сквозь воду и сквозь камень.
Но был общиной изгнан до поры,
как не сумевший сдать простой экзамен.
Смирившись с этим, был совсем один он,
работая на сверхбольших углах атаки,
стал собственного духа господином
и воссиял огнем Великой Чайки.

Декорации

Театр был пуст, разъехались давно
по дачам и квартирам лицедеи.
В шестнадцатом ряду цедил вино
суровый режиссер, скрипя сиденьем.
От бархата потухли блики ваз,
софиты освещали бельэтажи,
но режиссерский пыл в глазу угас,
и «Карабас» вдруг ощутил пропажу.
Нет, в жизни было, в общем, хорошо —
толпа друзей, любовницы, работа.
Но только все наскучило в Большом,
и третий год не радовало что-то…
Пьеро сменил щенячье амплуа —
играет лишь любовников-героев.
Мальвина с Артемоном уплыла
в Ла Скала, заменив «игру»… игрою.
У Арлекино свой концертный зал —
его за это, право, не осудишь.
А Буратино? Тот железным стал —
снимается в проклятом Голливуде.
И как терпеть весь этот балаган?
И почему все пошлое такое?
Тут «Карабасу» сверху кто-то там
за ниточку поднял бокал с рукою…


(Иллюстрация — ChatGPT)