Прелюдия Х1

Это было в рожденье весны.
Шло веселье в кафе молодежном;
были танцы, лихие тосты
пробивались сквозь шум безнадежно.

Отдыхали скитальцы полей
перед выездом снова в маршруты,
выпивали за общность идей,
за летящие счастья минуты.

От фужера оторванный взор
с легкой грустью витал среди женщин,
и туманных мечтаний узор
был фатою влечений увенчан.

В нежном вальсе летели мечты,
как под музыку легкие пары,
и явленье земной красоты
предвещали надежды фанфары.

О, я помню тот радостный миг,
когда взгляд мой, в уныньи скользивший,
вдруг упал на твой сказочный лик,
чистотою меня восхитивший.

Ты сидела, тиха и скромна,
длинный волос струился на плечи,
и, казалось, тобою весна
припорхала укладкой на вечер.

Ты была, как весенний тюльпан:
грациозна, стройна и прекрасна;
ветви рук и изящный твой стан
укрывались за тканью атласной.

Серых глаз твоих строгий покой
и скупую улыбку с хитринкой
я ловил и с молящей тоской
уговаривал серые льдинки.

Но смотрели на все свысока
изнутри самоцельности тайной
твоих глаз два сухих островка
в океане мечтаний бескрайнем.

А потом я тебя пригласил
к первым звукам напевного танго
и, как хрупкую вазу, водил
под мелодию знойного Ганга.

Между нами летали слова –
облаков-ощущений разряды –
отношений грядущих канва,
продолженье пытливости взглядов.

Мы ушли после танцев гулять
по укрывшимся корочкой лужам
говорить, вспоминать, понимать, -
нам никто был в тот вечер не нужен.

Были щеки твои горячи
от прохлады и пылкой беседы,
и светили мне звезды в ночи
трубадурами скорой победы.

Я им верил, как верил всему,
что связало с тобою в тот вечер.
в неизвестности сладкою тьму
я бросался, надежде навстречу.

Мы бродили с тобой допоздна,
через руки себя отдавая.
нам казалось, что даже весна,
словно мать, нас, любя, обнимает.

Мы расстались со светом в глазах,
с уважением в нежных улыбках.
Я ушел, но с тобою в мечтах
плыл по яви, прекрасной, но зыбкой.

Я в восторге скакал, как школяр,
за труды получивший пятерку,
и покрытый ледком тротуар
проскользил, как морковка по терке;

помирил по дороге котов,
хулигански затеявших драку,
приласкал у афишных щитов,
как и я, холостую собаку;

а когда, утомившись, заснул,
и во сне оставался с тобою:
с робкой лаской к подушке прильнул,
как к тебе на плечо головою.

…Почему самородки мечты
так бывают малы и случайны?
Лишь на вечер открылась мне ты,
а наутро – окуталась тайной.

Нас опять окружила толпа
ульем праздника, радугой танцев;
но мои уж не грели слова
твои щеки счастливым румянцем.

Нашу радость окутала тень
отчужденья и непониманья.
Тот подернутый трауром день
был началом годины страданий.

Та же музыка, тот же наряд,
тех же глаз неразгаданных взоры;
но на счастья оконце блестят
расставанья-морозца узоры.

Я был ласков, как прежде, в тот день
и, как прежде, тобой очарован.
Почему же безмолвия сень
стала губ твоих жестким покровом?

Мы чужими сидели в кино
и чужими на выставке были:
перед нами – одно полотно,
между душами – многие мили.

Но я думал, что ты холодна
из-за скромности, робости чистой,
и признаться, что ты влюблена,
даже звездам не хочешь лучистым.

Разбужу я тебя, докажу,
что достоин любви твоей нежной,
думал я, и тебя закружу
в танце ласки, отрады безбрежной.

Так я думал в тот вечер, в тот год,
в зале праздничном, позже – повсюду,
и я верил: любовь к нам придет,
и с тобою счастливым я буду.

Но для счастья был дан только день
нашей первой безоблачной встречи;
а потом сизой дымки сирень
затуманила глаз твоих свечи.

Только день! Только день волшебства,
только сутки восторга от счастья!
А потом закружилась листва
наших встреч, предвещая ненастье.
 
                2.6.1975