Боль...

В июне седьмого, в день двадцать шестой,
Над городом Бийском висит летний зной.
Вагон двести тридцать первый, маршрут городской,
И Дарья привычно вращает рукой.

Стареет плечо, ноет вывернутый сустав,
Привычная тянет рабочую грусть.
Но график не терпит потерянных глав,
В кабине одна — ну и пусть, ну и пусть.

На стрелках скрежещет холодная сталь,
О Бии далёкой шумит бирюза.
Но слепнет глаза от незримой той даль,
Где искра сорвалась, сжигая глаза.

Не вынес нагрузки стальной элемент,
И кабель высоковольтный, шипя и дымясь,
Ударил в железный глухой постамент,
Над крышей кабины смертельно кренясь.

Рванулся разряд по короткому в кисть,
По мышцам плеча пробежав горячо.
Все тысячи молний внезапно сошлись
И левую руку прожгли как свечой.

Мотор захлебнулся и резко затих,
Но ангел-хранитель стоял за спиной.
Никто из людей пассажиров своих
Не видел, как смерть проходила стеной.

Спасибо, трамвай и салон его целы,
Они докатились до тени своей.
Рыдали вдали фонарей децибелы,
А Дарья сидела, бледней и слабей.

Какой там больничный, когда недобор?
Кто выйдет в июльский расплавленный чёс?
Горит ледяным лихорадкой костёр,
И крутит сустав, вызывая невроз.

Но утром опять прозвенит телефон,
И город проснётся, привычно звеня.
Сжимает штурвал она, сдерживая стон,
Чтоб вовремя вышли все рейсы у дня.

Пусть левая кисть онемела совсем,
Пусть метка от тока горит на кости.
Она их везёт, вопреки схемам всем.
Такое простое призванье — везти.