Я куплю её ночь. глава 1 отрывок

     Он не спросил, сколько стоит час. Она ждала этого вопроса. Всегда с него начинали. Торг — это ритуал, который позволяет мужчине почувствовать себя хозяином, а женщине — понять, с кем имеет дело. Но этот молчал.
    Он стоял в дверях, не заходя, не раздеваясь. Просто смотрел. Не раздевал взглядом — нет. Смотрел так, будто пытался прочитать что-то, написанное мелким шрифтом у неё на лице.
— Курить будешь? — спросил он.
Голос низкий, хрипловатый. Не прокуренный — уставший.
Она не ответила сразу. Это было глупо. Так не начинают.
— Что? — переспросила она, хотя расслышала отлично.
— Спросил, ты куришь?
    Он достал из кармана куртки пачку. «Винстон». Синий. Мягкую. Пальцы у него были длинные, чистые, но с разбитыми костяшками. Она заметила это раньше, чем марку сигарет.
— Курю, — сказала она.
    Он кивнул, вытащил одну, протянул. Не подошёл — протянул. Ей пришлось сделать шаг вперёд, чтобы взять.
Их пальцы не коснулись. Он специально держал сигарету за самый край, чтобы не соприкоснуться. Она взяла. Покрутила. Ждала.
Он молчал.
— Огонь есть? — спросила она.
— Есть.
И не двинулся.
    Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Тишина густела, заполняя маленькую комнату с продавленным диваном и пыльной люстрой.
— Ты странный, — сказала она наконец.
— Знаю.
— Клиенты так себя не ведут.
— А ты знаешь, как ведут себя клиенты?
Она усмехнулась. Не обиженно, скорее устало.
— Знаю.
    Он наконец шагнул внутрь. Не к ней — к окну. Отодвинул грязную тюль, выглянул на улицу. Стоял спиной, и она рассматривала его: широкие плечи, короткий ёжик тёмных волос, лёгкую сутулость человека, который привык не расслабляться.
— Ты из охраны? — спросила она.
— Почему?
— Стойка. И руки.
Он обернулся. Посмотрел на неё уже иначе — с интересом.
— Наблюдательная?
— Это моя работа.
— Думал, работа в другом.
Она хотела огрызнуться, но не стала. Что-то в его тоне — не насмешка, не осуждение. Констатация.
— Дай зажигалку, — сказала она.
    Он подошёл. В этот раз близко. Достал из кармана простую чёрную зажигалку, щёлкнул. Она прикурила, втянула дым. Он стоял рядом, не отходя, и смотрел, как она курит. Не на губы — на пальцы.
— Ты тоже кури, раз достал, — сказала она, выпуская дым в потолок.
Он помотал головой.
— Бросил.
— Зачем тогда носишь?
— Для других.
Она засмеялась. Коротко, без истерики.
— Ты вообще кто?
— Клиент, — сказал он. — Ты же сказала, я странный.
— Странный — это мягко сказано.
    Он сел на край дивана. Не развалился, как другие, не похлопал по месту рядом. Сел прямо, положив руки на колени. Посмотрел на неё снизу вверх.
    Она ждала вопроса о деньгах. Он не спросил. Вместо этого он достал из внутреннего кармана куртки пачку купюр. Не пересчитал. Не протянул. Положил на подлокотник дивана — аккуратно, ровной стопкой.
    Она посмотрела на деньги. Один взгляд — и всё ясно. Там было больше, чем она обычно брала за час. Намного. С запасом, который не обсуждают.
— Ты ошибся, — сказала она.
— Нет.
— Тут больше.
— Знаю.
Она докурила, затушила сигарету о край пепельницы. Посмотрела на него. Он не отводил взгляд.
— Ты зачем пришёл? — спросила она.
— А ты как думаешь?
— Не знаю. Ты не похож на того, кому нужно это.
— А на кого я похож?
Она помолчала. Потом сказала:
— На того, кто ищет не то, что здесь продают.
Он не ответил. Просто сидел, смотрел, и в тишине этой было что-то, от чего у неё внутри что-то тихо щёлкнуло. Не сердце — что-то другое. Механизм, который она давно заклинила.
— Можешь остаться, — сказала она. — Просто посидеть.
Он покачал головой.
— Нет. Так не пойдёт.
— Почему?
— Потому что тогда ты ничего не получишь, — сказал он.
    Она хотела сказать, что это глупо. Что так не бывает. Что он ненормальный. Но она не сказала. Просто села рядом — не близко, но и не на другом конце дивана. Они молчали. И в этом молчании было больше, чем в любом разговоре, который у неё был с клиентами за последние два года.

    Он ушёл так же тихо, как вошёл. Не хлопнула дверь. Не скрипнули половицы. Она услышала только приглушённые шаги по лестнице — три пролёта вниз, до площадки, где всегда воняет мочой и окурками. Потом хлопнула входная дверь подъезда. Потом тишина.
    Она осталась стоять у окна. Тюль всё ещё была отдёрнута — он не задернул, уходя. Она смотрела на пустую улицу, на редкие фонари, на чужую машину, припаркованную у бордюра. Ничего не происходило.
    Деньги лежали на подлокотнике. Она не взяла их сразу. Не потому, что стеснялась — некому. Просто смотрела на эту стопку и не могла связать её с человеком, который ушёл.
    Обычно она пересчитывала сразу, как только клиент выходил за дверь. Привычка. Контроль. Чтобы потом не было: «Я тебе тысячу положил, а не пятьсот». Но сейчас она взяла купюры только через пять минут. Пересчитала механически. Всё верно. Даже больше, чем она подумала сначала.
    Она положила деньги в ящик стола, под старую косметичку. Села на диван. Там ещё сохранилось тепло от его тела — он сидел на краю, не разваливаясь, не оставляя вмятины.
    Она закурила. Свою. «Винстона» у неё не было, только «Мальборо» в красной мятой пачке. Первая затяжка обожгла горло — она курила меньше, чем делала вид.
Что с ней было не так?
    Прокрутила в голове каждую секунду. Как он стоял в дверях. Как смотрел. Как спросил про сигарету. Как протянул её. Как достал деньги — не пересчитывая, не торгуясь. Как сказал: «Тогда ты ничего не получишь».
    Она затушила окурок. Взяла другой. Не закурила — просто покрутила в пальцах.
«Не тот клиент».
    Мысль пришла не как озарение. Как скрежет — будто давно заржавевший механизм внутри неё попытался провернуться и заскрежетал. Она его сразу заблокировала. Нельзя. Не имеет права. Правила: не влюбляться, не верить, не надеяться. Но что, если он не просил её нарушать правила? Что, если он просто пришёл, положил деньги и ничего не взял?
    Она встала, прошла в ванную. Посмотрела в зеркало. Лицо как лицо — усталое, с тенями под глазами, с бледной кожей, которую не спасал тональный крем. Двадцать пять, а выглядит на все тридцать. Она отвернулась. Включила воду. Долго смотрела, как течёт из крана, как разбивается о раковину, как уходит в сливное отверстие.
Зачем он спросил, курит ли она?
    Обычно её спрашивали о другом: сколько, как, можно ли без резинки, можно ли вдвоём, можно ли снять на ночь. А этот спросил о сигаретах. Будто ему было важно не то, что она делает, а то, что она делает в паузах.
    Она выключила воду. Вытерла руки о грязное полотенце. Вернулась в комнату. Диван. Стол. Пепельница. Подоконник. Ничего не изменилось. Но что-то изменилось в ней. Какая-то трещина. Маленькая. Едва заметная. Такая, в которую может просочиться свет — или, наоборот, тьма.
     Легла на диван, не раздеваясь. Свернулась калачиком, как делала в детстве, когда боялась темноты. Сейчас она боялась не темноты. Она боялась, что завтра он не вернётся. И боялась, что вернётся.
Закрыла глаза.
     В голове всплыло: его пальцы, длинные, с разбитыми костяшками. Как он держал сигарету — за самый край. Как будто боялся прикоснуться.
«Идиотка, — подумала она. — Ты идиотка».
    Но она не могла заснуть. И долго смотрела в потолок, где под слоем побелки проступали старые пятна, похожие на карты незнакомых материков.