Исповедь старого дальнобоя, современная притча

Как-то раз довелось мне быть в рейсе аккурат зимой. Ехал я по трассе, и весь день, надо сказать, погодка стояла просто чудесная: лёгкий морозец пощипывал щёки, а солнышко, хоть и низкое, но яркое, слепило глаза так, что приходилось щуриться. На душе было легко и спокойно, дорога шла ровная, машина работала как часы, и я потихоньку кайфовал, слушая музыку и поглядывая по сторонам.

Но дело шло к вечеру. Солнце село быстро, как это зимой и бывает, и на улицу опустилась темень, хоть глаз выколи — египетская, прости Господи. Я ехал, слушал радио, думал о своём, а сам прикидывал, что пора бы уже и местечко для ночёвки подыскивать, потому как световой день кончился, а впереди ещё километры и километры.

И только я об этом подумал, даже десяти минут не прошло, как налетела метель страхолюдная. Да такая, что я за рулём аж подобрался: небо с землёй смешалось, ветер завыл, снег повалил сплошной стеной — ни зги не видать. Я и фары включил, и противотуманки, а толку никакого, свет в этой круговерти упирается в белое марево и назад в глаза возвращается.

А дорога-то, как назло, пустая — ни встречных, ни попутных, ни единой души. Ну, думаю, дело труба, так ехать опасно: можно и в кювет улететь, и столб какой-нибудь словить, и того хуже — на встречку выскочить, если вдруг кто появится. И решил я остановиться прямо на обочине, переждать непогоду.

Завёл я автономку, чтобы в кабине тепло было, заглушил движок, снял ботинки, залез в спальник, укрылся одеялом с головой. Усталость за день накопилась, и заснул я мгновенно, будто провалился куда-то в темноту.

И вот сквозь сон слышу: кто-то в окошко кабины стучит. Стучит настойчиво, с расстановкой: тук-тук-тук. Я глаза открыл, глянул на часы наручные — без пяти три ночи. Ну, думаю, либо гайцы придраться решили, что не там встал, либо бандюки местные приметили одинокий тягач. Но вставать на первый раз не стал: уж больно спать хотелось, всё тело от усталости как свинцом налилось. Лежу, глаза закрываю, авось отстанут.

А тут снова стучат. И третий раз стучат, да всё настойчивей и настойчивей, уже не просто костяшками — кулаком лупят, аж стёкла дребезжат. Ну, думаю, всё, хватит терпеть. Вылез я из спальника, подхожу к окошку в одних семейных труселях, злой как собака, и в голове уже крутится: «Ну щас я тебя пришибу, паскуда, будешь знать, как трудовому народу спать мешать!»

И кричу в окошко:

— По башке себе постучи! Кто там?

А оттуда голос, хриплый такой, с подвыванием:

— Дед пихто! Чё везёшь? Открывай живей, пока я стекло не кокнул!

Ну, думаю, всё, приплыл я: грабители. Один, может, отвлекает, а остальные, того гляди, сзади подбираются. Кинулся я к рации, схватил тангенту и ору в неё во всё горло благим матом:

— Мужики, на сто пятнадцатом километре грабя-я-я-ят!

Но не успел я и договорить, как вдруг под машиной как будто что-то взорвалось — да по ощущениям не слабее противопехотной мины. Рвануло так, что у меня в ушах зазвенело, а тягач вместе с прицепом подбросило и понесло в кювет. Я от удара отлетел в дальний угол спальника, хорошо хоть не расшибся, только затылком приложился.

— Вот чёрт! — выругался я сам по себе.

И вдруг от окошка раздался страшный голос, низкий, как из бочки:

— Да, это я, собственной персоны. Так чего ж ты везёшь?

И полез ко мне через водительскую дверку. Господи, страхолюдина такая, что и словами не передать: рожища злая, рога на башке, пятачок свиной, а вместо пальцев — копыта. Сам чёрный-причёрный, как смоль, и пахнет от него серой да гарью. Я от страха вжался в угол, а он лезет и скалится, глаза угольями горят.

Перепугался я страшно. Начал молитвы вспоминать, а в голове от ужаса всё вылетело, ничего вспомнить не могу, только губы шепчут сами: «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, грешника!» И так я это отчаянно шептал, что аж слёзы на глазах выступили.

И помиловал меня Господь. Открываю глаза — а вокруг тишина, свет серый, спокойный. Думаю: «Господи, слава тебе, это ж сон был!» За окошком уже светает. Смотрю: тягач как стоял на обочине, так и стоит, ни с места, не шелохнётся. Метель утихла, небо прояснилось, и тишина такая, что аж в ушах звенит.

Открыл я шторы, выглянул по окнам — никого нет, одни только птицы над полем летают, и снег лежит чистый-чистый, будто и не было ночной круговерти. Ни следов, ни разбитого стекла — ничего.

Но на всякий случай перекрестился я, потом все углы в кабине перекрестил, посидел немного, приходя в себя, и завёл машину.

С той поры взял я себе за правило никогда больше не чертыхаться — ни дома, ни в рейсе.