Монолог Командир Атомной Подводной Лодки

Я всегда думал… вот мы ходим по земле, ругаемся из-за трамвая, переживаем, что кефир вчерашний. А там, внизу… под тремя сотнями метров солёной, чёрной, ледяной воды, сидит человек, живой человек в железной сигаре длиной с хорошую многоэтажку. На одной из дверей из кают этой железной сигары написано, «Командир», вы понимаете, что это за должность? Это не начальник ЖЭКа, начальник ЖЭКа может отключить горячую воду и уйти пить чай. Командир атомного подводного крейсера не может отключить ничего, под ним реактор. За спиной шестнадцать баллистических ракет, каждая как тридцать Хиросим. А в кармане у него… нет, не ключ от квартиры, в кармане у него приказ, в котором написано, что делать, если Земли больше нет. Вы представьте себе эту психологию, он уходит в автономку на три месяца, три месяца без новостей, без звонков тёщи, без детского плача. Только гул турбин, шорох гидроакустика и сто тридцать здоровых мужиков, запертых в замкнутом пространстве. Сто тридцать организмов, которые хотят есть, спать и… иногда домой, и все они смотрят на него. Не на Бога, Бог на триста метров не пробивает они смотрят на Командира. А у Командира… у Командира лицо должно быть такое, будто он точно знает, куда мы плывём. Даже если навигация сдохла, а карта осталась только на пачке папирос. Он идёт по центральному посту спокойный, как памятник, чуть-чуть ироничный, слегка уставший. Потому что если Командир начнёт бегать и кричать, «Ой, мама, мы тонем!», то сто тридцать человек просто сойдут с ума прямо посреди Атлантики. А внутри у него… вы думаете, у него там тоже атомный реактор? Нет, там обычное человеческое сердце, которое болит, которое помнит, что у дочки в четверг был выпускной. А он в этот четверг лежал на грунте где-то в районе Саргассова моря и слушал, как над ними шуршит винтами американский противолодочный фрегат. И надо дышать через раз и кондиционеры выключены, чтобы не шуметь, и пот течёт в глаза, а вытереть нельзя шорох! И так четырнадцать часов, в полной тишине, ты, реактор и шестнадцать ракет, которые, не дай Бог, придётся запустить. Потому что самый страшный кошмар командира, это не то, что лодка утонет, лодка ладно, это железо, его спишут. Страшно если придёт приказ тот самый, спецсвязь затрещит, шифр сойдётся, замполит побелеет, старпом перекрестится, хотя коммунист… И надо нажать кнопку, нажать кнопку и превратить в пепел целый континент. С их трамваями, вчерашним кефиром, бродвейскими театрами и маленькими детьми. И вот он сидит в каюте, метр на два, смотрит на фотографию жены в рамочке, а на плечах у него судьба человечества. Буквально, без дураков. Весь мир держится на том, что этот невыспавшийся капитан первого ранга из-под Мурманска сегодня сохранит рассудок. Они возвращаются другими, они выходят на пирс в Гаджиево или Вилючинске, небо серое, снег с дождём красота! Они смотрят на солнце и щурятся, как кроты, им дают жареного поросёнка на подносе. Оркестр играет что-то бодрое, фальшивит на морозе, жены плачут, дети заново привыкают к папиному запаху пахнет железом, спиртом и немножко регенерацией. Командир принимает рапорт, улыбается уголками губ. А глаза... глаза у него остаются там, на глубине, в вечной темноте, где нет ни дня, ни ночи, а есть только ответственность. Страшная, нечеловеческая, абсолютная ответственность за то, чтобы мы здесь, наверху, продолжали ругаться из-за трамвая.) Давайте… давайте ценить трамваи, и кефир, пока они там, внизу, держат для нас это небо.

Примечание: Однажды на своё пятидесятилетие Михаил Жванецкий решил (как сейчас говорят) приколоться над своими гостями. Надел мундир командира атомной подводной лодки (с погонами орденами) и сказал (примерно следующее) "Господа хочу поделиться с вами не большим секретом, на самом деле я командир подводной лодки. А писательство и выступление с сатирическими монологами это так для прикрытия".