счастье

какое жалкое, ничтожное слово – «счастье».

оно пристало торговцам рыбой в порту Уитби или клеркам из Сити, считающим свои гинеи.

я взял тебя не для этого смертного убожества.

мой дар был иным: вечность, застывшая в янтаре, где нет ни тлена, ни болезней, ни унизительного ожидания старости.
а ты променяла мой престол на холодную грязь этой английской земли и тепло живого мужчины.

я стою у твоего порога уже третью ночь.

не как вор, ибо мне не нужны твои серебряные ложки, но как господарь, явившийся за своей собственностью.
я смотрю сквозь стекло, незримый для этих близоруких смертных очей:
ты спишь на своей широкой кровати с балдахином, разметав по подушке золотые волосы – те самые, что я некогда перебирал пальцами во время шторма на борту «Деметры», когда соленые брызги смешивались с каплями крови матросов.

я ловлю губами воздух, который только что покинул твои легкие.
он еще хранит запах твоей ядовитой кожи, но он мертв, Мина, он остыл.

какое это было бы проклятое счастье – лечь на эту простыню рядом с тобой, почувствовать жар твоего тела и навеки погасить его своим ледяным прикосновением.

но ты отворяешь окно лишь затем, чтобы впустить этот тошнотворный, пахнущий водорослями и дешевым углем ветер с моря, ожидая своего Джонатана.

я пуст.

О, Господь свидетель моей проклятой души, как убийственно пусто то, что осталось от графа Дракулы!

они сделали со мной то же, что стервятники делают с падалью.

твои мужья – эти самодовольные глупцы Ван Хелсинг, Сьюард и твой драгоценный Джонатан – вскрыли меня.

они вынули мою волю, мою гордость, мои надежды, запечатанные кровью веков, дабы изучить их при свете своих керосиновых ламп и объявить безумием;
они оставили мне лишь эту шелестящую оболочку, этот тонкий слой бледной кожи, натянутый на древние кости.

я стал пустым конвертом, из которого извлекли письмо любви, оставив лишь бумагу, пропитанную могильной сыростью моего склепа в Карпатах.

и вот я прихожу к тебе.

сквозь замочную скважину, сквозь щели в рассохшихся половицах старой усадьбы, принимая облик стелющегося болотного тумана или черной летучей мыши, чьи крылья сотканы из теней аббатства.

я приношу себя всего, до последней капли той благородной валашской крови, что течет в моих венах ледяной водой подземной реки Арджеш.

но ты меня не читаешь.

ты смотришь прямо сквозь меня своими злыми, предавшими глазами, высматривая за моим плечом спасительный рассвет.

для тебя я – лишь сквозняк, шевельнувший пламя свечи на каминной полке.
легкий озноб, заставивший тебя плотнее закутаться в пуховую шаль.

ночной кошмар, о котором забываешь, стоит лишь открыть глаза навстречу солнцу и перекреститься дешевой ладанкой.

твои смертельно-серебряные пальцы ищут руку другого мужчины – теплого, дышащего, чья горячая красная кровь пульсирует животным страхом и желанием.

и моя рука проходит сквозь него.

мы проходим друг друга насквозь, два призрака на проклятом ложе.

какая жестокая насмешка бессмертия: повелевать ночью, ветрами и волками, стоять выше королей, обладать силой ста мужчин – и быть пустым конвертом в руках женщины, которая отказывается прочесть адресованное ей послание.

моя чернильница для тебя давно иссякла.

та любовь, что текла внутри меня темной рекой, обратилась в густую, отравленную кровь павших турок.

ее нельзя перелистнуть.
ею можно лишь захлебнуться.

будь мы счастливы здесь...

но твой Бог-англичанин перепутал страницы книги судеб.

он вырвал мою главу и бросил ее в огонь.

тебе досталась лживо-светлая страница, исписанная казенным почерком нотариуса, со свадебными колоколами церкви Святой Марии.

мне – сумрачная, написанная пеплом сожженных деревень на обратной стороне пергамента.

и пока ты ждешь своего утра, неверная, прижимаясь к плечу своего законного мужа, я обречен вечно стоять над вами неслышной тенью.

я – опавший осенний лист, занесенный бурей в вашу спальню.

никому не нужная улика чужого прошлого, которую утром сметут щеткой вместе с уличной пылью.

прощай же, мое дитя.
оставайся среди живых.

там, куда вы отправили меня, слишком одиноко даже для мертвеца.