Опыт интимной топографии

Мы с Наташкой — фланёры. Слово это, надо признаться, я произношу с некоторой неловкостью, ибо для наших с ней перемещений оно чересчур изящно, даже галантно. И всё же точнее не скажешь: мы предаёмся бесцельному, но внутренне напряжённому блужданию по закоулкам, словно пытаемся вычитать в городском ландшафте некий полустёртый текст. Наш город — Москва, и мы всё ещё делаем вид, что знаем её наизусть, хотя всякий раз застигаем самих себя врасплох на какой-нибудь кривой улочке.

Но время — этот безжалостный архитектор и, добавлю, неутомимый перепланировщик — перестроило не только город, но и нас самих. Мы вступили в тот элегантный возраст, когда душа всё ещё просит открытий, а тело настойчиво требует не просто карты местности, но карты совершенно особого свойства — санитарно-топографической. Я помню эпоху, когда вопрос этот решался с простотой, достойной лихих геодезистов: любой угол, любая подворотня, любой куст. Но город приобрёл лоск, а мы — брезгливость и, увы, определённые невралгические особенности. Теперь наши маршруты определяются не столько красотой архитектуры, сколько доступностью известных заведений.

Наташка, следует признать, достигла в этом вопросе подлинной виртуозности. Она составила свою собственную, альтернативную карту столицы — карту, где памятники архитектуры и культурные доминанты служат лишь вехами на пути к заветной цели. Она ориентируется в этом мире, как заправский лоцман, ведущий судно сквозь рифы общественных пространств. Вы бы слышали, как она, с видом знатока, изрекает: «В этом торговом центре — просто прелестное местечко, и всё так по-домашнему. И бумага всегда трёхслойная. А вот в том парке — сразу направо, но, голубчик, там такая антисанитария, что лучше уж потерпеть до ресторана. А в фастфуде на нас не смотрят — мы для них пустое место, что, в сущности, и к лучшему. А вот сюда — не советую, могут погнать ссанными тряпками».

Однажды она поведала мне историю, которая врезалась в память своей неожиданной, почти богословской глубиной. Зашла она в общественный туалет из тех, что ещё хранят дух советского коммунального ампира — с вечной сыростью, кафельной плиткой и запахом хлорки, смешанным с какой-то усталой безнадёгой. Только устроилась, как слышит — за стеной, в подсобке, разговаривают уборщицы. И тема их беседы была столь высока, столь проникновенна, что Наташка, по её собственным словам, «аж заслушалась». Они говорили о божественной природе любви. Не по-церковному, не по-книжному, а по-бабьи мудро, с той теплотой и знанием жизни, какое даётся лишь многолетним стоянием у края чужой нужды. И так это у них выходило, что она сидела в своей кабинке, боясь спугнуть звук, боясь выйти, чтобы не разрушить это нечаянное таинство. Так и просидела, внимая, пока те не замолчали. Вот ведь как: ищешь уединения для самого низменного, а находишь пищу для размышлений о вечном. Я потом долго думал: быть может, именно в таких местах — на границе стыда и облегчения — и открывается подлинная метафизика быта.

А недавно мы оказались в Петербурге. Северная столица встретила нас интуитивно-настороженно. А Наташку, как назло, приспичило. Мы огляделись: гранит, вода, пустота. Ни одного приветливого огонька, ни одной спасительной вывески. Не в скверике же, в самом деле, приседать под кустом? Это было бы оскорбительно для великого города, для его теней и призраков, для всей той литературы, что насквозь пропитала эти набережные.

Вдруг видим — кабачок. Закрыт, но внутри уже теплится жизнь: четыре молодых человека, зевая и перебрасываясь ленивыми репликами, выносят на веранду стулья, готовятся к трудовому дню. Двери приоткрыты ровно настолько, чтобы пропустить загнанную душу.

Наташка, доведённая до той степени отчаяния, которая уже граничит с просветлением, внезапно приобрела вид человека, у которого все документы в порядке, а цель визита не подлежит обсуждению. Она вошла в этот полусонный кабачок и двинулась вглубь той самой «плавающей походкой», которая свойственна дамам, преодолевающим большие расстояния в неизвестность. Официанты замерли со стульями в руках, удивлённо провожая её взглядом, но она лишь небрежно махнула им рукой — дескать, свои, не мешайте, — и скрылась в недрах заведения.

Через некоторое время она явилась обратно. Всё та же плавающая походка, но теперь в ней читалось достоинство свершившей миссию, почти царственная невозмутимость. Она вновь махнула им ручкой, на сей раз прощально.

И тут она услышала слова, в которых было всё — и восхищение её наглостью, и лёгкое осуждение, и признание некоей высшей правоты:
— А шила-то в мешке не утаишь! Заходите ещё, сударыня. Заодно и пообедаете!

В этой фразе мне почудилась квинтэссенция петербургского характера: умение заметить сокровенное за фасадом, назвать вещи своими именами и при этом сохранить дистанцию. Наташка вышла победительницей, и я даже не сдержался и выдохнул: «Браво...»

И вот я думаю: а не пора ли нам с Наташкой систематизировать наш опыт? Не создать ли нам «Путеводитель по столичным клозетам», где будут собраны не только адреса, но и тончайшие нюансы: уровень чистоты, градус равнодушия персонала, акустические особенности, даже философский потенциал места? Ведь это целый пласт краеведения, не изученный, но насущный, как дыхание.

Впрочем, не знаю. Думаю, мы просто стареем, и наши путешествия всё больше напоминают паломничество к святым местам, где святость измеряется не высотой куполов, а глубиной фарфоровой чаши.