Преступная жизнь

В преступной жизни не случайный,
Я верил многому на миг,
Теперь лишь мрак да путь печальный,
Да за колючкой злой тупик.

Я не вернусь в те дни былые,
В тот чистый прошлый вольный свет,
Замкнулись стены вековые,
И тем стенам прощенья нет.

Ума и сердца чахнут тени,
И жалят змеи лжи язык,
Любовь к страданью отреченья
Стиха надтреснутого крик.

Она правдивая малява
В слепой тоске в тюремной мгле,
Она и первая расправа
На малолетке на «земле».

В густом и блатноватом гуле
Не нужны стильные слова,
Братан, нас сильно обманули,
Забрав на нашу Жизнь права.

Да, жажду братии упрямой
Не утолит отстой сухой,
Каких вы песен ждёте, мама,
Какою дышите тоской.

Координаты если есть,
Так почему же не ебашат,
Что, кутак баш, не так уж важно,
Когда в горах такая жесть.

Нет, не вернусь я в хладноснежье,
Афгана замкнутые дни,
Меня любовь к голгофе нежно,
Легко и бережно хранит.

Всходил на первую голгофу,
Голгофу самых юных лет
Тропой я из Термеза, тропом
Гиперболы от слова «нет».

Падает меч из руки онемелой,
Искус последний, великий Иисус,
Сердце врага вырезаю несмело,
Ем и с любовью к себе расстаюсь.

Все грехи мои бережно взвесили
И велели мне встать у стены.
— Есть желание? — кинул мне весело
Капитан незаметной войны.

Выстрел. Мир мой потемнел,
Не отыщешь и крохи.
Всё за то, что я посмел
О любви писать стихи.

Всеми сумасшедшими пороками,
Всей своей тревожной простотой
Я любил любви лицо широкое,
Взгляд её и чистый и блатной.

Я, изгнанник не отныне,
Допиваю мозельвейн,
Властвуют во мне богини
Драма, Муза, Broadway.

— Буду рад, — Сергей устало закурил, прикрыв глаза,
Он услышал громкий плач афганских женщин,
Чётко знал, они же были по альтам и по басам
Со своими моджахедами там вместе.

Шестьдесят большая цифра, больше нет пути назад,
Шесть десять ведь это значит, было трудно,
Если видел ты попутно над мечетями закат,
Ты уйдёшь и очень праведным, и мудрым.