Улица Судьбы

Я заперта в ране от твоего шипа,
Я заперта в самой беспросветной ночи.
Я посадила розы в твоё отсутствие,
Но не могу их сорвать — мне слишком больно.

Мне нет дела ни до славы, ни до денег,
Я застыла на середине своей сигареты.
Да пусть слышат все вокруг —
Я застряла между «мной» и «тобой».

Если бы я встретила тебя на углу улицы, когда всё только начиналось,
Если бы я даже не посмотрела на тебя —
Ты бы ничего не понял, болтал бы, вообще ни о чём не думая.

В самой глубине твоих глаз?
В каждой ноте твоего голоса?
Или то самое прекрасное, что я ищу — в  течении воды?

Посреди звенящей пустоты,
На поле бесконечных вероятностей…
Идти по твоим следам совсем не сложно,
Когда со мной вся армия моего прошлого.

(Yuzyuzeyken Konusuruz — «Kosebasi», вольный перевод)


То, о чём я говорю, это — не просто физика.
Она тоже тут есть, но это — далеко не всё.
Это словно я перевожу тебе стихотворение, написанное на турецком…
Я потерялась в твоих волосах,
Я сгорела на твоих губах,
Я развеялась твоими ветрами… 
Приди и останови меня, если хочешь.

(Kaan Bosnak — «Benimle Kayboldun», вольный перевод)



Наступила та короткая неделя, когда Волга становится безгранично синей и город наполняется пьянящим простором и ветром. Деревья ещё стоят окутанные первой зелёной дымкой, а улицы уже затапливают оглушительные крики вернувшихся птиц.

В этой обнажённой прозрачности апреля дым сигареты медленно растворяет сырой, пахнущий недавним ледоходом речной ветер.

Я не живу, я созерцаю свою тоску, как смотрят на течение воды — заворожённо и неотрывно. Словно самое прекрасное, что я ищу, уплыло куда-то далеко — вниз по великой реке — огромной, бездонной и равнодушной к человеческой боли. Её тёмные воды текут здесь сотни лет; сегодня они несутся особенно быстро, увлекая за собой весенний мусор, обломки веток, остатки зимней памяти. И то, что мне уже никогда не вернуть, уносится водой так же стремительно и безвозвратно.

Вокруг шумит город, но внутри меня — изнуряющая пустота, в которой мысли звучат слишком громко. Звенящая тишина. Эхо чужих голосов. Монотонный шум воды. Глухой стук сердца.

Долгое путешествие по закоулкам памяти, где я иду по твоим следам, а за моей спиной бесконечной колонной тянутся призраки прошлого. Каждая интонация голоса, каждый взгляд для меня осязаемы, как ссадины.

Угол Радищева и Театральной площади, перекрёсток Казачьей и Радищева, шумный пятачок у Горького… Я мысленно исходила их вдоль и поперёк.

Отсюда начинаются миллионы дорог, но все они ведут назад — к тебе.

Время на этих улицах застревает в трещинах старинной кладки купеческих особняков и цепляется за острые, похожие на шипы готические шпили Консерватории. Всё вокруг соткано из таких перекрёстков, дореволюционных зданий и узких тротуаров. Там невозможно ходить и не прокручивать в голове сценарии: «А что если он сейчас выйдет из-за поворота? Что если мы столкнёмся на светофоре?» И я ловлю себя на одной и той же мысли — навязчивой и глупой — о том, как встречаю тебя на углу улицы.

Человек, о котором я думаю, просто приходит сюда на работу, открывает эти двери, ходит по этим улочкам. Он так близко — за стеной, на расстоянии одного случайного взгляда. А я стою под переменчивым весенним небом, на виду у спешащего города, и это — точка абсолютного одиночества. Меланхолия высшего порядка — когда, понимая тщетность своих страданий, добровольно соглашаешься остаться узником этой боли.

Я застываю на середине сигареты, глядя на тлеющий огонёк. Дым мгновенно уносится рваными серыми волокнами, как и воспоминания.

Солнце пульсирует как стробоскоп. По небу с бешеной скоростью несутся лёгкие акварельные облака с влажными жемчужными краями. Из-за их бега свет постоянно включается и выключается: резкие, слепящие лучи прошивают воздух, рассыпаясь дрожащими всполохами, а через секунду город снова накрывает внезапным холодом.

Тени облаков, словно гигантские бесшумные птицы, проносятся по земле, приглушая краски, а затем отступая перед торжествующим апрельским солнцем. Пятна червонного золота скользят по фасадам, сверкают в стёклах, режут глаза.

Свет не греет, он ослепляет и тут же прячется. Блики вспыхивают и гаснут, оставляя промозглую серость. Ветер глухо гудит и свистит, разбиваясь о пинакли, и его гул смешивается с далёким криком птиц где-то высоко в прозрачных кронах. Деревья ещё голые, и лучи пронизывают улицу насквозь, делая моё одиночество таким же обнажённым, выставленным напоказ под огромным небом.

Всё на виду, во всём — движение, простор и оголённость природы: земля уже проснулась, но ещё не скрылась за буйной зеленью майских дней.

Пульс моих шагов — отчётливый и частый цокот шпилек по асфальту — похож на механический стук драм-машины: раз-два, раз-два, когда я считаю шаги у твоей работы. Каан Бошнак вступает на удивление спокойно, почти равнодушно, но в его ленивой интонации столько скрытой горечи, что она оседает на губах привкусом пепла.

Полы классического тренча резко взлетают. Я иду наперекор стихии, тонкие каблуки чеканят шаг в такт ритм-секции, а порывистый ветер треплет мой короткий, дерзкий боб.

Я представляю тебя в безупречно скроенном костюме — сосредоточенного, погружённого в рабочие мысли. В руках — папка с бумагами. Твой силуэт ярко очерчен обжигающим светом.

Моя тоска по тебе не прошла, не затихла и не затянулась послушным шрамом. Она стала такой огромной, что больше не помещается внутри — она вырвалась наружу и переплавилась в невыносимый, звенящий свет.

Боль теперь ослепительна, как брызги солнца на стенах старого Саратова. Она бьёт по глазам наотмашь, заставляя зажмуриться, она горит на стёклах витрин, она полыхает на шпилях Консерватории. Ты не можешь укрыться от неё, потому что весь ветреный, сумасшедший день залит моим присутствием. Я стала этим ветром, запутавшимся в твоих волосах, этой горькой весной, этим безжалостным солнцем на твоей коже.

Я на миг обгоняю тебя, шпильки замолкают на углу, и я оборачиваюсь. Всё как во французском артхаусе: тренч настежь поверх коктейльного платья, растрёпанные волосы.

Финал застаёт нас прямо посреди улицы. Режиссёр бьёт по клавише паузы. Физически это расставание, но метафизически — это вечная близость. Плёнка застыла. Время сломалось. И во фриз-фрейме я целую тебя на прощание — вечно.

Новорождённая весна пахнет колотым речным льдом и проснувшейся водой, нагретой красной глиной и сладковатой смолой тополиных почек, которые вот-вот лопнут. В воздухе нет пыли — только пронзительный запах молодых клейких листьев и волжского дыхания. Повсюду — аромат сухой, тёплой пыльцы и чистоты. Ветер пахнет самим светом.

Шлейф моих духов — тонкий, дорогой, совершенно чужой для замерших переулков — не исчезает на ветру. Он застревает в проёмах кованых арок, цепляется за трещины на фасадах Большой Казачьей. Крошащийся кирпич, ржавое железо ворот и полынная весна пахнут дразнящим, интимным теплом моей шеи.



(из цикла стихотворений в прозе «В своих школьных тетрадях в крови и пыли я прочла твоё имя»)