Метаморфозы Х24

Он ходил неуверенным шагом
неизвестно куда и зачем,
променяв на отчаянье отвагу,
в безразличье страшась перемен.

Его ум, словно хроника ноги,
пролежавшего многие дни,
скован немощью был и тревогой,
был подстреленной птице сродни.

Он метался, как компаса стрелка,
потерявшая север и юг.
не глаза, а младенца гляделки
он таращил без смысла вокруг.

Без опоры, без цели, без жажды
брёл он, как одинокий слепец,
посмотревший на солнце однажды
и утративший зренье вконец.

В чём же был виноват он, и кто же
бессердечно его наказал?
Кем был разум его заторможен,
кто же этот жестокий вандал?

Но постойте! Ходить к прокурору,
заступиться за бедного вам
не советую, было бы впору
лишь увлечь его к новым мечтам.

Он страдает от ран нетелесных
и винить может только себя,
Что в стремлении к жизни чудесной
обманулся он, словно дитя.

Хворь его – не такая уж редкость
и известна с древнейших времен:
повстречавши однажды соседку,
он в неё был смертельно влюблен.

Его сердце – спокойный трущобец
из квартала обыденных дней,
прозябавшее долго, как в гробе,
в безлюбовной рутине своей,

взбунтовалось вдруг, будто бы узник
за решеткой подвала-груди,
и, как уголь ремесленных кузниц,
жар струило в кипевшей крови.

Он взлетел на вершину блаженства,
в ликованье себя позабыв,
предвкушая весну благоденствий…
Но был холодом встречен порыв

пожелавшего с радостным ликом,
восхитившись подругой своей,
возвестить торжествующим криком
всей Земле о пришествии дней

для него упоительно сладких…
И, не видя ответной любви,
он терялся бесплодно в догадках,
перепутавши ночи и дни.

С той поры, не найдя утешенья,
стал он холоден, замкнут и тих,
не страдает в любовных волненьях,
скуп и сдержан стал в чувствах своих.

И, о чудо! К лишенному ласки,
равнодушному, словно старик,
побросав недоступности маски,
взоры дев обратился вмиг!

При желании он мог бы, наверно,
безо всяких душевных трудов
их «любить», как их «любят» в вестернах,
к огорченью их бедных отцов.

…Он не склонен теперь к откровеньям.
а восторг пониманья, любовь
и надежды святое волненье
не способен испытывать вновь.

Милоликих амуров детсадик
уж не целит в застывшую грудь,
а тоска – практицизма рассадник –
предлагает к женатым примкнуть.


В этой жизни им смысл утерян,
вдохновения нет ни к чему.
Окончательно стал он уверен
в том, что счастья не видеть ему.

Снова мир для него погрузился
в тину буден, безвкусных, как воск,
и светлейших понятий лишился
в безотрадье тупеющий мозг.
 
                24.11.1974