Ленёво

("Голос детства". Продолжение)

Наш дом - на улице Пушкина, её так и называли: «на Пушкинской».
В детском восприятии улица казалась бесконечно длинной: дома тянулись с обеих сторон широченной проезжей дороги. Асфальта не было, и после дождя, на радость детворе, разливались огромные грязно-бурые лужи. Вода в них была тёплой - я проверяла босыми ножками. Обувь жалко, да и куда приятнее ощущать голыми ступнями, как земля обволакивает их, словно тесто. Получалась такая густая, тягучая мягкость, а ты шлепаешь и ногами вымешиваешь само полотно дороги.
Наш дом - в середине улицы, слева от дороги, из красного кирпича, ровно в три окна.
Он до сих пор сохранил свой фасад: как-то листала интернет, и вдруг увидела - сразу узнала, и сердце дрогнуло, будто кто-то тихонько позвал по имени…

Улица тянется вперёд, но идти до самого конца не хочется: самое интересное прячется за поворотом налево.
Ленёво - так называлась эта овражистая, сказочно-ягодная страна. Она открывалась сразу за поворотом, ударяя в ноздри густым запахом клевера и земляники. Ягод здесь было столько, что они давились под ногами, оставляя на ступнях густые мазки сладкой мякоти. Из детской ладошки ягоды сыпались одна за другой, и я торопилась отправить их в рот, пока они не упали на землю. Щёки и губы тут же окрашивались в ярко;розовый цвет, будто кто;то провёл по ним кистью.
А внизу, в глубине оврага, темнел старый колодец - его серые брёвна казались частью самой земли, древней и молчаливой.
Пройти мимо невозможно: гукнуть в колодец, прислушаться к эху, плюхнуть привязанное тут же помятое ведро в глубину, чтобы зачерпнуть и сделать глоток хрустально ледяной воды, ощутив ломоту в зубах…

Но долго наслаждаться ягодным покоем не удаётся. Как всегда, неожиданно вырастает сутулая фигура деда Кольки, сторожа колхозной пасеки. Прошедший войну, контуженный и прихрамывающий на правую ногу, он ревностно нёс службу, охраняя не только ульи и пчёл от возможного нападения, но и от любого постороннего вторжения на доверенную ему территорию.
И хотя не было случая, чтобы он кого-либо поймал и оттрепал за уши, боялись его страшно.
Стоило деду Кольке появиться - мы бросались наутёк, сверкая пятками, и карабкались вверх по склону оврага. А он грозил вслед своей палкой и что;то кричал, пока мы не скрывались из виду.
Отдышавшись и успокоившись, с чувством облегчения, что вновь ускользнули от сурового стража, отправлялись к пруду, находящемуся по другую сторону от заповедного ягодного царства.

Купание в ленёвском пруду запомнилось веселыми брызгами воды, гоготом ребятни, а еще - плаванием на наволочке.
О, это было целое приключение!
Плавать мы с Валеркой не умели, но очень хотелось! Кто додумался до этого способа держаться на воде, теперь и не вспомню, но он требовал тщательной и скрытой подготовки. Для этого нужно было тайком стянуть со своей подушки наволочку, спрятать под подолом короткого платья, засунуть за пазуху, и, выскользнув из дома, побыстрее мчаться к пруду, избегая зорких глаз вездесущей Валеркиной бабушки, тети Дуни, которая, конечно, подняла бы крик, если бы поймала Валерку за таким преступлением.

А потом, уже у пруда, мы разворачивали наволочку, неловко и торопливо расправляли её - и осторожно заходили в воду, крепко вцепившись в ткань.
А дальше - набрасываешь наволочку на водную гладь, и она вздувается как большой белый валик. Навалишься на него животом, и через секунду бьешь ногами по поверхности, окатывая самого себя тугими брызгами, вопишь от удовольствия и ощущения легкого скольжения по воде. Через несколько минут наш «спасательный круг» набухал от воды и начинал медленно сдуваться под весом детского тела…
Как нам удавалось скрывать эти проделки от взрослых, не знаю! - но нас никто не поймал за этим опасным делом.

Вообще мне тогда казалось, что мир взрослых и мир детей существует отдельно - словно это две параллельные вселенные, которые пересекаются лишь в редкие, почти ритуальные моменты: в перерывы на обед, перед сном, когда мама зовёт домой, или когда отец мог коротко спросить: «Ну, как день?».
А в остальное время мы жили в своём, особом измерении - где наволочка становилась плотом, овраг - неизведанной страной, а строгий дед Колька - почти сказочным стражем на границе двух миров. Взрослые будто и не догадывались, сколько приключений умещается в один летний день, сколько тайн прячется за поворотом улицы, в зарослях земляники и в тихой воде пруда.
И только теперь, оглядываясь назад, я понимаю: эти миры всё-таки были связаны - не громкими наставлениями, а чем-то тихим и надёжным: тем самым спокойным доверием, тем ощущением безопасности, что невидимой нитью тянулось от их мира к нашему. Они оберегали нас, даже когда мы об этом не знали.