Багратион

Туман обнимался с рассветным Полесьем,
Неспешно крадясь сквозь дубовый кордон.
Хоть тропы знакомы мне с детства, но здесь я,
Стук сердца за тризны считаю за звон.

Из пены молочной в стволах тыщелетних,
Рванулась овчарка, ей сзади «лос, лос!»
Я вскинул винтовку из сил из последних,
Пронзительный выстрел. У пса не сбылось.

Из Бабчина ноги унёс я едва ли,
Отправив на воздух бензиновый склад.
Но будто бы сволочи этого ждали —
Пустили за мной безустанный отряд.

Уж ровно три года, как без приглашения,
Пришёл третьерейховский гость в Беларусь.
Фронтом он прижат, и сидит без движения,
Что кажется, наших уж я не дождусь.

«Вердамт большевик! Ласс инн нихт гехен!»
Сука, тебе покажу «гехен нихт!».
На-ка гранату! И с грохотом, эхом,
Косит осколками ветки у пихт.

Это за пепел от вёски родимой,
Это за тех, что вы шли убивать.
Это — за киевских. Это — за минских.
Это — за батю. И это — за мать.

Но из продольно-скользящей утробы,
Гильза последняя пала в ручей.
Зубы я стиснул в отчаянной злобе —
Кинуть и выстрелить нечем. Совсем.

Нож-свинокол сжав покрепче в ладони,
Я без оглядки сигаю в овраг.
Что же, посмотрим, как всех вас догонит,
Шестнадцатилетний мой ярости мрак.

Здесь — ни души. Здесь ни тонкой берёзки,
Здесь ни рогоза, ни жабок в пруду.
Здесь расстреляли всех жителей вёски,
Давших отпор в 41-м году.

В эту огромную пасть редколесья,
Скинули воли негнущийся столп.
Пленный с Полтавы, Никола Колесник,
Духом и силой тянувший на полк.

Стоя под елью «рукой» эшафотной,
На табуретке, в крови, синяках,
Голосом нёс он над смрадом болотным,
То, что я впредь не забуду в веках.

Красную Армию славил на подвиг,
Нас, партизанов, к борьбе призывал,
Смерть предрекал полицайским животным,
Выставив немцам бесстрашно оскал.

«Не можу знати, когда перемога!
Тильки вона всё одно, но приде!
Червоному прапору буде дорога,
Тут, на УкрАине, у свити, везде!»

Но натянулась верёвка из пеньки,
Скрипнула всхлипом овражная ель.
Коля не знал, что земля его неньки,
Станет вновь красной чрез пару недель.

А между тем, сапоги приближались,
Меряя слякоть овражного дна.
Лезвие к сердцу, что в страхе, прижалось,
Тает надежда побега одна…

Но бересклета кусты у обрыва,
Вдруг зашептали десятками фраз,
Тех, что у немцев вскрывали нарывы —
В шеях и лицах на уровне глаз.

Десять фигур снизошли в маскхалатах,
Будто бы явью мне виделся сон.
Наши. С наганами наши ребята.
— Кто? — С партизанов. А вы? — Мы ОМСБОН.

Был разговор по-военному краток.
Кончен черёд партизанских деньков,
И скоротечных, карательных схваток.
Время четвёрки великих фронтов.

И в тот же миг, над оврагом и лесом,
С гулом от сотни «ОВечек» за раз,
Туча фугасов прошла, чтоб завесой,
Пламени выбить немецкую мразь.

Утро зажглось, не дождавшись рассвета,
Бомб, показалось, упал миллион,
Я и не знал всех масштабов, но в этом,
Всём заиначился «Багратион».