Роберт Ли Фрост Соломенная крыша

зима, дождь холодный прольётся опять,
не каждый в погоду такую гулять
решит , одинокий я из дому вышел,
смотрю неотрывно в окошко под крышей
я знаю, бродить мне бесцельно в ненастье
пока свет в окне наверху не погаснет,
но знаю и то, не погаснет окно
пока не вернуться мне в дом суждено
мы оба обиду не можем унять,
нужна нам победа, нельзя уступать
во тьме на ветру одинок человек,
а дождик меж тем превращается в снег
но странно, пронзительно вспыхнула мысль:
под крышей соломенной теплится жизнь!
шумливые птахи птенцов заводили
и летом весёлым летать их учили
да вот приключилась такая беда
не всем довелось улететь из гнезда
я зримо такую картину представил,
как я из тепла выгонял божьих тварей
и сразу свои забываются боли,
ни с чем не сравню бедных птичек я горе
куда им податься, где высушить крылья,
где пищу найти, чтоб птенцов накормили
зимой жить у нас ведь не летом беспечным,
спасёт от мороза ли птичье сердечко?
и не о своих надо думать мне бедах,
как птиц защитить от дождя и от снега
и как починить мне столетнюю крышу?
жалея других, мы становимся выше...


The Thatch

Out alone in the winter rain,
Intent on giving and taking pain.
But never was I far out of sight
Of a certain upper-window light.
The light was what it was all about:
I would not go in till the light went out;
It would not go out till I came in.
Well, we should wee which one would win,
We should see which one would be first to yield.
The world was black invisible field.
The rain by rights was snow for cold.
The wind was another layer of mold.
But the strangest thing: in the thick old thatch,
Where summer birds had been given hatch,
had fed in chorus, and lived to fledge,
Some still were living in hermitage.
And as I passed along the eaves,
So low I brushed the straw with my sleeves,
I flushed birds out of hole after hole,
Into the darkness. It grieved my soul,
It started a grief within a grief,
To think their case was beyond relief--
They could not go flying about in search
Of their nest again, nor find a perch.
They must brood where they fell in mulch and mire,
Trusting feathers and inward fire
Till daylight made it safe for a flyer.
My greater grief was by so much reduced
As I though of them without nest or roost.
That was how that grief started to melt.
They tell me the cottage where we dwelt,
Its wind-torn thatch goes now unmended;
Its life of hundred of years has ended
By letting the rain I knew outdoors
In on to the upper chamber floors.