I m insane

я полагал, что ты ожидаешь моего прихода.

я не опоздал!

о нет, дитя мое, я прибыл прежде назначенного часа, ибо такова моя природа – являться на порог вечности до того, как первый ворон возвестит о лживом рассвете.

но дабы твоя ничтожная душа не содрогнулась от ужаса перед собственной непунктуальностью, я разыграл для тебя эту жалкую мизансцену запоздания.

я таился во мраке за углом твоего дома, сливаясь с мокрой кирпичной кладкой, и являл свой лик лишь тогда, когда твои дешевые карманные часы начинали отсчитывать минуты твоего унижения: пусть твое теплое сердце утешается мыслью, что сама тьма способна сбиться со счета.

я стоял на этой проклятой площади, где мороз в сорок градусов впивался в брусчатку клыками голодного зверя.

«проклятые пророки ваших синоптических храмов! они снова обманули вас своими баснями о грядущем тепле, пока сама земля стынет под саваном ледяного ада».

вглядываясь в бледные маски прохожих, скользящие сквозь февральскую мглу, я некогда развлекал себя тем, что дарил им вымышленные жизни.
но ныне мой разум обернулся против меня: я приписываю этим червям те великие трагедии, которые жажду пережить сам.
и осознав это чудовищное отражение, я чувствую холод разочарования, куда более страшный, чем могильный хлад Трансильвании.

мир нереализованных возможностей. моя личная преисподняя.

я сотворил для себя собственный календарь, ибо ваши григорианские выдумки смешны тому, кто помнит запах крови при падении Рима.

для меня среда была одновременно двумя днями после нашей последней ссоры и четырьмя сутками до новой пытки надеждой.

время течет по-разному, когда смотришь ему в пустые глазницы или гонишься за ним сквозь столетия.

если бы мне было дозволено стать одним из дней вашей убогой недели, я без сомнения был бы средой.
мне всегда было мучительно жаль эту несчастную падчерицу времени.
она – лишь прогнивший мост над бездной, прах между понедельником, который ваше племя ненавидит с животным остервенением, и вожделенной пятницей, ради которой вы продаете свои бессмертные души фабрикантам дешевых удовольствий.

вот и я…
так уж вышло, что чаще всего я был лишь черной точкой на отрезке чужой судьбы, соединяющей чужое рождение и чужую агонию.

что ж, должно быть, и в этом есть своя зловещая литургия.
свой тяжкий крест.
и мне остается лишь склонить голову перед фактом, что эта миссия возложена на мои иссохшие плечи.

и все ждал тебя.
ждал среди ледяного ветра, высасывающего тепло даже из камня.

умоляю, пусть никто из тех, кому попадут в руки эти страницы моей скорби, не подумает, что граф окончательно лишился разума.
что я, подобно герою ваших пошлых театральных фарсов, воспылал к смертной нездоровой страстью и теперь ползаю у ее ног, словно побитый ворон.

обычно в конце таких историй главного безумца увозят в обитый войлоком приют, чтобы навсегда заглушить его вопли серебряными цепями.

нет…
нет!
тысячу раз нет!

я любил тебя.
любил той первобытной кровью, что еще помнит вкус земли Трои и пепел Карфагена.
я любил каждую мелочь, составлявшую твой обманчивый облик, и каждое зияющее ничто внутри твоей груди.

порой рядом с тобой я ощущал такую бесконечную пустоту собственного бессмертия, что вынужден был судорожно втягивать в мертвые легкие ваш пар, пытаясь заполнить бесконечный вакуум отчаяния.

но я не был одержим тобой, как бесноватый юнец.

я любил тебя так искренне, как только может любить мертвец, познавший истинную цену гниения.
я видел каждый изъян в твоей предательской душе и научился целовать их.

«кем бы были мы сами, если бы нас лишили наших пороков?
лишь стерильным мрамором».

помню ту ночь, когда черный ворон раздора вонзил когти в наши сердца.

мы повздорили столь ужасно, что целую неделю я бродил иными маршрутами, лишь бы случайный ветер не донес до меня ядовитый аромат другого на твоей ядовитой коже.

пути, что ранее занимали у меня полчаса неспешной прогулки хищника, растягивались на три долгих часа блужданий по лабиринтам Брашова, чьи огни резали глаза.

но мы повзрослели.

наше безумие стало мудрее.
мы похоронили слово «гордость» в общей могиле, обменяв его на тихое вампирское согласие жить во лжи.

любить – значит принимать бездну другого, даже если эта бездна готовит тебе осиновый кол.

неважно, чья рука первой протянется над пропастью, чтобы коснуться вечности.

тик-так. тик-так.

я смотрел на стрелки часов, мерно рубящих время на куски сырого мяса, и вдруг осознал с ясностью лунного света, пронзающего склеп: два часа минуло с тех пор, как я встал на площадь.

и в моем мозгу пронеслись картины столь чудовищные, что кровь из носа стекала по бледным губам.

картины, в которых доктор в окровавленном халате сообщает мне, что тебя больше нет.

он бормочет что-то о летящем экипаже, то ли о разбившемся аэроплане, а я слушаю его человеческий лепет и думаю лишь об одном: «какая разница. экипаж. аэроплан. хоть огненная колесница самого Люцифера! тебя нет. неважно, какой механизм перемолол твои кости. тебя нет».

затем тени прошлого сжалились надо мной.

я вспомнил слова моей матушки, сказанные много веков назад в замке Снагов. она всегда твердила, что я слишком долго всматриваюсь в разверстую могилу худшего исхода.

тогда я заставил свой разум рисовать иное.

я начал вспоминать, где обычно скапливается ваша железная саранча на дорогах.
стал представлять, как ты выбегаешь из своего теплого гнезда разврата на добрых полчаса позже нужного, растрепанная, пахнущая чужими духами и смеющаяся.

и губы мои тронула улыбка, обнажившая клыки.

ты вечно опаздываешь.

а все потому, что тебе непременно нужно дослушать мелодию до последнего аккорда, досмотреть картину плотских утех до самых титр, дочитать главу чужой книги до финальной точки.

вот только считать удары пульсирующего сердца моего ты так и не научилась.

я уповаю на то, что ты ожидаешь меня.

да!
разумеется!

ты просто перепутала место нашего свидания.
или зашла по дороге согрешить на выставку механических диковинок.

ты лгала мне все эти годы.

я уверен в этом!
уверен всем своим проклятым когда-то нутром!

когда эта спасительная ложь пронзила мой мозг, мое сердце перестало бешено колотиться о ребра гроба и, кажется, наконец решило замереть в грудной клетке навеки, покрывшись северным льдом.

ты ждешь меня.

но внезапно тишину разорвал скрип дверных петель.
звук ржавого железа, царапающего камень.

я вздрогнул и обернулся вокруг своей оси, готовый выпустить когти.
я стоял на площади.
все двери домов были далеко, вне досягаемости даже моего обостренного слуха.

я вскинул взор к небесам, ища луну, но увидел там свет от громоздких люстр.

неужели я схожу с ума?

неужели столетия одиночества наконец раскрошили мой гранитный череп в пыль?

я опустил глаза вниз.
ощупал руками дрожащими и в крови бархат подлокотников.
я сидел в своем кресле, в густом полумраке собственных покоев, сжимая переплет старого фолианта.
дверь моей комнаты мерно раскачивалась на сквозняке – вперед, назад, вперед, вторя маятнику моих похороненных надежд…

пришло оно.
страшное, холодное, как лезвие ножа бальзамировщика, осознание.

ничего не было.
тебя никогда не существовало.
ни твоих привычек, ни твоих драгоценных мелочей, ни твоих очаровательных измен, ни твоей пронизывающей мое сердце лжи.

был лишь я.

и очередной фолиант, купленный у лондонского букиниста в лавке близ Темзы, чьи пожелтевшие строки приняли твой призрачный облик, словно туман принимает форму надгробия.

а я думал, ты меня ждешь.

я думал, ты ждешь.

меня.