Монолог Фейскотрольщик

Удивительное время, раньше, чтобы тебя не пустили, надо было ограбить банк или хотя бы громко ругать советскую власть. Сейчас достаточно надеть не те кроссовки, или иметь лицо человека, который думает о завтрашнем дне. Завтрашний день в приличное заведение не пускают, там ценят только «сегодня», желательно, оплаченное чужой картой. Я стою у этих дверей пятнадцать лет, я фейсконтрольщик, проще говоря человек-шлагбаум. Апостол Пётр с рацией и в пиджаке не по размеру, через меня пытаются пройти в рай. Раем сегодня называется тёмная комната, где грохочет так, что вылетают пломбы, а коктейль стоит как три моих смены. И все хотят туда, зачем? Чтобы постоять внутри, посмотреть друг на друга и сказать, «Ну и дыра», но сначала надо пройти меня. Вы думаете, это легко, за три секунды решать, кто красивый, а кто нет? Стоит очередь, сто метров человеческого тщеславия, упакованного в Шанель и лёгкий трикотаж из Турции. И все смотрят на меня как на бога, а бог устал, у бога жмут туфли, и дома течёт кран. Вот идёт парень, костюм блестит, часы размером с будильник «Слава». В глазах три высших образования и одно неполное среднее по классу «кикбоксинг». Он уверен в себе на двести процентов, он несёт своё тело как дорогую вазу. Я смотрю на него и понимаю, внутри этой вазы пустота, если его пустить, он выпьет виски, разобьёт бокал и начнёт объяснять диджею, что тот неправильно ставит музыку. Я говорю ему, «К сожалению, сегодня закрытое мероприятие», он меняется в лице, блеск исчезает, часы тускнеют, он кричит, «Да ты знаешь, кто мой отец?!». Я знаю, его отец, такой же несчастный человек, который дал ему денег, но забыл дать воспитание. А следом идут девчонки, Господи, какие они тонкие, как они мёрзнут в этих платьях-ниточках в октябре, они полгода копили на эти туфли, чтобы пройти мимо меня, сесть за столик и весь вечер пить одну бесплатную воду, глядя в смартфонов. Они ищут счастье, они думают, что счастье сидит на диване в VIP-зоне, а там сидит лысый мужчина с тремя подбородками и калькулятором вместо сердца. Я пускаю их, мне их жалко, пусть посмотрят на своё «счастье» поближе, может, быстрее поумнеют. Самое страшное, это когда подходит интеллигент, чистый, трезвый, в хорошем пальто, глаза умные, сразу видно, книгу читал, недавно, и может быть, даже до конца. Он подходит и робко так, «Здравствуйте», в нашей индустрии «здравствуйте»  это приговор, здесь надо говорить «Э, слышь» или молча совать купюру. Я смотрю на него и понимаю, он не впишется, его там растопчут, его этот грохот убьёт, он же привык слушать Моцарта или, на худой конец, тишину. Я говорю ему, «Извините, мест нет», он извиняется, он говорит, «Да-да, конечно, я понимаю», поворачивается и уходит в темноту. И мне хочется побежать за ним, обнять его и сказать, «Друг мой, спасибо тебе, что ты туда не зашёл, ты остался человеком. Иди домой, завари чай, включи торшер, там, за дверью не жизнь, там симуляция». Мы все стали оценивать друг друга по фасаду, по длине юбки, по марке машины, по выражению лица. Если лицо грустное, пошёл вон, если весёлое, но тупое,  добро пожаловать, присаживайтесь. Линия фронта теперь проходит не по границам государств, а по ковровой дорожке перед входом в клуб. Конец смены, пять утра, из клуба выползают те, кого я пустил, помятые, пьяные, с размазанной тушью и потерянными кошельками. Они смотрят на меня с ненавистью, они были внутри, но счастья не нашли. А на ступенях сидит тот парень, которого я не пустил в начале ночи. Спит, положив голову на свои дорогие часы, и он, пожалуй, самый счастливый из всех, он сэкономил кучу денег и не разочаровался. Я закрываю дверь, ключ в замке делает «щёлк», рай закрыт на переучёт, на улице светает И в этом утреннем свете мы все, слава Богу, становимся одинаковыми, без фейсконтроля, просто люди, которым очень хочется спать.