Декамеронъ. День второй. Новелла десятая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ВТОРОЙ.

НОВЕЛЛА ДЕСЯТАЯ

Краткое содержание новеллы:

Паганино да Монако похищает жену мессера Риччьярдо да Кинзики, который, узнав, где она, отправляется за ней и, войдя в дружбу с Паганино, просит отдать ее ему. Тот соглашается, если на то ее воля; но она не желает вернуться и по смерти мессера Риччьярдо становится женой Паганино.

Примечания:

*Монтенеро ди Бизачча — город в гористой местности на юго восточном побережье Италии.
*Снастие — рыболовные снасти (авт. неол.).
*Кид — (авт. неол.)  от  имени Кидд ; Уильям Кидд (William Kidd) (ок. 1645–1701) — шотландский моряк, известный как капер и пират «золотого века» пиратства.
*Плужить — это авторский/архаичный вариант глагола «пахать»: образно отсылает к работе с плугом, к вспахиванию земли (в данном случае Поганино обрабатывал молодое поле (тело) своей законной жены). В художественном тексте (в том числе в архаичном стиле) слово уместно как метафора — чтобы усилить образность и придать речи старинный страстный оттенок.
*Oratio definitiva (лат. «заключительная молитва») — это не отдельное прошение, а название целого блока молитв в католическом богослужении Страстной пятницы в Средние века (в том числе в XIII веке).
*Станс — куплет, пригодный к отдельному исполнению: в куртуазной традиции строфа была одновременно и стихотворной, и музыкальной единицей. Потому стансы нередко пелись по одному, как малые песни внутри большой канцоны.


Отдали похвалы прекрасной королеве
За мудрую новеллу, рассказанную той.
И Дионео тут в излюбленной манере,
Отметил Филомену за слог её простой.
— Прекраснейшие дамы, — он начал с объявленья, —
В новелле королевы таится мысль о том,
Как неразумный муж, снедаем упоеньем,
Хваля сою жену, возносит её в сонм.

Ему с ней повезло – конец благополучный,
Но многие мужья, оставив своих жён,
Будь он глава семьи, иль жалкий подкаблучник,
Мотаясь по чужим, надеется на дом.
То с той, то с этой раз, порой, другой и третий,
Те, забавляясь всласть, надеются на то,
Что жёны будут ждать, засунув себя в клети,
Бесстыдников мужей, справлявших ремесло.

Но мы то знаем дам от самого рожденья,
Поскольку родились и выросли средь них:
Сколь падкие они, охочи к приключеньям,
 –
Хозяин за порог – не удержать и их.
Хотел я изложить историю иную,
Но королевы сказ меня перевернул.
И я вам расскажу про женщину такую,
Какую у глупца разбойник умыкнул.

Итак, жил-был судья по имени Риччьярдо,
Риччьярдо да Кинзика физически был слаб,
Но наделён умом и жизненным зарядом,
И кроме уж того, он сказочно богат.
Искал себе жену, помощницу в работе
И искренне считал, что выучит её,
Разделит с ним она судейские заботы,
И будет в деле том сторонницей его.

Но главное она должна быть величава,
Как утренний цветок, стройна и молода.
Найти себе жену судья не в Пизе чаял,
Но только там жила красавица одна.
Дочь мессера Гваланди, краса Бартоломея,
Одна из здешних дам – красивей остальных,
И стала той звездой, которую наметил
Для помощи себе и прелестей иных.

Введя её в свой дом, сыграв большую свадьбу,
Риччьярдо ночью той чуть ею овладел.
Но после, день за днём, неделями с ней кряду
Он справиться не мог, о чём потом жалел.
Не проходило дня, как будучи не в силах,
Доказывал жене о пагубном грехе,
Который совершат в объятиях премилых,
Оставшись в этот день они наедине.

То праздник ли какой на день священный падал,
Великие посты к вечерни ли святых.
Супруги по ночам не могут быть уж рядом,
Иначе сам Господь накажет верно их.
Жену, само собой, те даты огорчали,
Едва ли в месяц раз касался он её.
И благо, что того соседи не видали,
Иначе те, узнав, раскрыли бы его.

Случилось как-то раз, когда жара стояла,
Риччьярдо пожелал с женою отдохнуть.
Имел он дом в горах, где с легкостью дышалось,
Бартоломею взяв, отправился он в путь.
Приехав в Монте-Неро, супруги отдыхали,*
Дышали полной грудью и нюхали цветы.
Гуляли по полям и рябчиков стреляли,
Смотрели на луну в задумчивой ночи.

Решив развлечь жену, устроил он рыбалку,
В две лодки сели все и снастие вошло.*
Все женщины в одну; он вместе с рыбаками
В другую лодку сел, чтоб видеть хорошо.
От берега отплыв, легли на крепки вёсла,
Забравшись за утёс, поставили там сеть.
Закинув перемёт, рыбачили на блёсны,
Ловили барракуд, анчоуса и сельдь.

Увлёкшись чересчур, заплыли за фарватер,
И лодки отнесло в открытый океан.
И к ним тут подошла галера – в ней пираты,
Да Маре Поганино на мостике стоял.
Увидев на пути ту полну женщин барку,
Он тотчас повернул и преградил им путь.
Заметив среди дам красивую тосканку,
Он взял её на борт, желая отдохнуть.

Обиженный судья немало огорчился,
Догнать корсаров сам конечно же не мог.
Ходил по Пизе он, в сеньории толчился,
Всё жалобы писал, валясь от горя с ног.
Но пользы то ему ни сколь не приносило,
Не знал он, кто украл любимую жену,
Куда галера та поспешно уходила,
Не ведал и того, что в дело б шло ему.

А Поганино был красавицей доволен,
Он холост и богат – заменит та жену.
По отношенью к ней он действовать был волен —
Она его трофей и пленница ему.
Та плакала навзрыд, в момент утратив мужа,
Корсар ту утешал, что нравилось ему.
Когда настала ночь, прижал к себе потуже
И нежно ублажал делами, по всему.

И прежде, чем они причалили в Монако,
Законы и судья той вышли из ума.
И предаваться там утехам стала всяко,
Представленная в свете как мужняя жена.
И днём и ночью он ласкал её в Монако,
Всем говоря одно, – что та его жена.
Узнал Риччьярдо то со временем, однако,
За ней решил пойти, коль дорога она.

Готовый уж отдать за ту хороший выкуп,
Любую сумму даст, чтоб выкупить жену,
Сел на корабль он и в море рано вышел,
 Держа в Монако путь, известный уж ему.
Увидел там её, она его – невинно,
Корсару вечерком поведала о сём.
На утро мессер был представлен Поганино,
Пират его почтил, ведь притворялся он.

Судья вошёл в приязнь и деланную дружбу
С соперником своим, потворствуя ему.
Тот принял ту игру и выжидал, покуда
Все карты не откроет по делу своему.
Риччьярдо осознал, что время уж настало
К тому чтоб рассказать – зачем к нему пришёл.
И он, как лучше, мог, в подробностях, сначала
Корсару изложил и к выкупу всё свёл.

Тот весело смотрел и выслушав, ответил:
«Я встрече нашей рад, отвечу кратко вам.
Живёт со мной одна, — и в дверь поклон отвесил, —
Коль вам она жена, то с лёгкостью отдам.
Я с нею вас сведу, надеюсь, что признает
В вас мужа своего и как угодно ей,
Сама пусть скажет нам, кого та выбирает,
Укажет как на вас – уедите вы с ней».

Риччьярдо так сказал: «Что мне жена, то верно,
Когда сведёшь ты к ней, увидишь это сам.
Та бросится тотчас на шею непременно,
Прошу же, сделай так, как ты мне обещал».
«Итак, идём со мной», – позвал тут Поганино,
И те вдвоём вошли в просторный светлый зал.
Велел позвать мадам, расставив ноги чинно,
Та вышла вся в шелках вальяжно к господам.

Отвесила поклон в их сторону степенно,
На жалкого судью почти не посмотрев,
И если бы корсар ввалился с кем угодно,
Ей было наплевать на гостя и на всех.
Судья же ожидал с женой горячей встречи,
Наивно полагал, что бросится к нему.
Но та стояла вся, расправив важно плечи,
Была лишь её грудь лояльная к нему.

Он начал размышлять подавлено с собою:
«Неужто так печаль испортила меня,
Что та не узнаёт, иль стал для них игрою,
И он заговорил достоинство храня:
«Как дорого же мне обходится рыбалка,
Когда тебя, жена, я взял с собой туда.
Уж лучше б утонул я в водах чёрной балки,
Чем мучиться потом, искав везде тебя.

Мне кажется, что я совсем тебя не знаю,
Ты не была чужой, как вижу сейчас я,
Не смотришь на меня! Ужели я не значу,
Как истинный твой муж, нисколько для тебя!?»
Чуть повернув к нему, мадонна говорила:
«Вы, мессер, вероятно общаетесь со мной?
Но кто же вы такой? Я мысль не уловила,
Не помню, чтобы вы владели раньше мной».

Сказал Риччьярдо ей: «Смотри же хорошенько,
Риччьярдо да Кинзика стоит перед тобой!
И ты моя жена, припомни хоть маленько,
Я прибыл за тобой, поедешь ли со мной?!»
И дама отвечала: «Послушайте, вы, мессер,
Сказала ясно я, что знать не знаю вас.
Достаточно итак на вас я насмотрелась,
Нам незачем болтать пустое битый час»

И мессеру тогда на миг вообразилось:
«Из страха перед тем, она перечит мне».
Он слёзно попросил, чтоб тот пошёл на милость,
Дозволил им двоим побыть наедине.
Корсар не возражал, заметив – тот в отчаянии,
Пусть тайно говорят, коли захочет та,
И даме приказал пойти в опочивальню,
Послушает судью и всё решит сама.

Так дама и судья прошли неловко в спальню,
Он начал говорить, ему уж невтерпёж:
«Ах, сердце ты моё, как без тебя я чахну,
Неужели я так плох, что ты не узнаёшь?!
Так глянь же ещё раз, глазок мой ненаглядный,
Ведь это я, твой муж, кто любит больше всех!»
Жену его взял смех, в лицо ему та глядя,
Сказала, хохоча: «Любить меня – не грех!

Я не забыла вас, и всё вы понимаете,
Вы мессер да Кинзика, законный прежде муж.
Вы показали мне, как дурно меня знаете,
Когда жила у вас без ласок и баклуш.
Я молода, свежа, вполне ещё здорова.
И вы, как мой супруг, должны то понимать,
Что нужно было мне любви от вас задорной,
Но не спешили вы тепло своё давать.

Прекрасно знали вы, что девушкам потребно
Одежды окромя, еды и барахла.
О том они молчат, что молвить неудобно,
Но каждая из них по зову бы легла.
Как делали то вы – прекрасно знаете сами,
Законы коль важней, зачем женились вы?
Вы не были судьёй, хотя всегда с усами,
Я представляла вас глашатаем мольбы.

Вы мастер святых действ и праздников поместных,
Вы знали хорошо вечерни и посты.
Представьте, если б вы крестьянам всех поместий
Давали столько дней, сколь праздновали вы.
Тогда бы на полях не выросло ни плода,
И не собрали б вы ни жита, ни зерна.
Поглубже не всадив конец ручного плуга,
Не вспашешь борозды, где зреют семена.

И вы были должны, как муж мой, неустанно
Моё девичье поле пропахивать до дна,
И обработать так, чтоб поздно или рано
Взошли на нём ростки любви моей сполна.
Господь, считай, послал такого человека,
Который день и ночь со мной как на посту.
Пускай лихой корсар, но мне не важно это,
Не старый конь, как вы – не портит борозду.

И здесь я с ним живу, и там, где вы сидите,
Он всякий раз меня буравит как сохой,
И плуг его хорош, не тупится, поймите,
Я чувствую себя за каменной стеной.
И в спальне, где мы есть, обедней не бывает,
Ни праздников, постов, ни прочих выходных,
Пират мой никогда о той не забывает,
Кого он крепко чтит без почестей каких.

И днём и ночью здесь работают пружины,
И жалостно скрипит дубовая кровать.
И шерсть тут теребят, и трогают ложбины,
К заутрене порой ложатся только спать.
И с этим человеком желаю я остаться,
Работать буду с ним, пока я молода,
А службы и посты до старости отставлю,
Уйдите с богом вы, оставьте же меня!»

Услышав те слова, Риччьярдо оскорбился,
Когда умолкла та, он с трепетом сказал:
«Увы, душа моя, да что ж с тобой творится?
А ка же честь твоя, родителей – скандал?!
В Монако будешь ты любовницей корсара
И крест свой понесёшь смертельного греха.
А в Пизе, к чести, ты женой моею стала,
С почётом будешь жить, приехавши туда.

Когда ты надоешь, к великому позору,
Прогонит он тебя, оставив без штанов,
А дома будешь ты желанна и в угоду,
Поехали со мной – не будет уж постов.
Ответила ему: «Уж боле не заботьтесь
О чести вы моей, родителей моих.
Им надо проявлять тогда было заботу,
Когда отдали вам для выигрышей своих.

Хочу ещё сказать: здесь больше ощущаю
Себя женою я, чем в Пизе там у вас.
Раз в месяц или два любовницы бывают
В постелях у мужчин, и то всего лишь час.
Ведь наши с вами дни сходились по планетам,
По фазам лунным ли, расчётам ли каким.
Тогда как здесь всю ночь, не следуя обетам,
Он жмёт меня к себе, как страстный исполин.

Кусает будто лев, и давит властным телом,
От грубости его летаю в небесах.
А вы на что годны с бараньим свои весом,
Не можете вы с ним сравниться на весах.
Стараться будет он! А чем, спросить хочу вас?
Вы палицу с трёх раз способны ли поднять?
Ступайте по добру, живите, как анчоус,
Чего я, страсть, хочу, не можете вы дать.

Ещё, скажу вам так, коль он меня оставит
(Пока что не желает пускать одну за дверь),
Я не вернусь уж к вам, но если жизнь заставит,
Тогда к вам приползу, как загнанный я зверь.
К кому мне приходить, вы кажетесь мне жалким,
Коль выжать вас всего, не выйдет и бокал.
Корсар приятен мне, а вы такой весь гадкий,
Извольте выйти вон!» –  и гнев её крепчал.

Риччьярдо, увидал – дела его здесь плохи,
И ясно осознав, что глупость совершил,
Женившись на такой безжалостной дурёхе,
Оставил так жену и в Пизу укатил.
Там с горя впал судья в духовное юродство,
По улицам бродя, не видел никого.
А коли спросит кто, то отвечал с упорством:
«Дырявая лохань не держит ничего».

Не минуло двух лет,  Риччьярдо вскоре умер,
И Поганино, кид, прослышав уж про то,*
Женился на вдове без вычурного шума,
Примерив на себя семейное ярмо.
Так став её волом, он вспахивал ей поле,
Она рулила им, за гриву теребя,
Плужил он глубоко – стонала та от боли,*
В неистовый момент теряла тормоза.

Работали они и праздников не знали,
Не чли ходов планет и бдения постов.
Насколько ноги их движения давали,
В объятиях гребли, не зная берегов.
Поэтому, друзья, мне кажется Бернабо,
Ведя с Амброджо спор, сидел уж на козе,
Которая его везла вниз по ухабам,
Давая ему шанс измазаться в дерьме.

Новелла эта дам заставила смеяться,
И хохотали те, не сдерживая слёз.
И не было того, кто пробовал сдержаться,
Болели скулы их, ворочаясь уж вкось.
Все дамы как одна, согласно подтвердили,
Что Дионео их правдиво говорит:
Бернабо был дурак, хихикая, твердили,
И в каждой, мол, из нас та бестия сидит.

Затих девичий смех, закончились новеллы,
Заметили уж все, что поздно на дворе.
Владычеству конец настал уж королевы,
Сняв с головы венок, прошлась та по траве.
К подруге подойдя, надела Неифиле
В знак первенства её тот лавровый венок.
— Прими, подруга, нимб, венец тебе по силе,
Народцем малым правь! — напутствовала впрок.

Стеснялась Неифила, поправив диадему,
Полученный почёт заставил ту зардеть.
Как роза, лик её, что есть в саду Эдема,
Явился на глаза и начал багроветь.
Как свежая роса, иль дождь в начале мая,
Прелестные глаза блестели из-под век,
Немного опустив ресницы, наблюдали,
За лицами вокруг, входящими в совет.

Когда их ропот стих, являющий ту радость,
Которую они выказывали ей,
Воспрявши духом, та, и, выпрямившись малость,
Сказала твёрдо речь в манере уж своей:
 — Коль стала я теперь законной королевой,
То впредь не отклонюсь от правил ни на шаг.
И льготу сохраню, что дали Дионео,
И буду уважать порядок и уклад.

Но прежде объявлю свои соображения,
Которым наперёд мы следовать должны.
В основе их лежит святое поклонение,
Надеюсь, что его поддержите все вы.
Известно нам про то, что пятница Страстная,
Которая уж завтра, потребует поста.
За ней суббота: дни, в которые бесстрашно,
Спаситель ради нас лишился живота.

Мы чествуем её как день благоговенья,
В котором наш Иисус страдание понёс.
Отсюда, я сочла, что наше поведение
Под стать ему должно без смеха быть и слёз.
Во славу Божью мы прибудем все в молитвах,
И каждый пусть из нас прошение прочтёт.
Поклонимся Кресту, Oratio definitiva,*
Попросим за евреев, пусть Бог им воздаёт.

В субботу у всех дам мыть голову обычай,
И тело очищать от нечисти земной.
Поститься предстоит во славу, как обычно,
Пречистой Деве нам, прося защиты Той.
В Христово Воскресение не будет нам рассказов,
И переездом там займёмся выходным.
Мы здесь четыре дня – видны чужому глазу,
Пора убраться нам к имениям другим.

Я знаю уж куда, то место мне известно,
Когда сойдёмся там, обсудим здешний быт.
Все королевы речь восприняли прелестно,
Решили сообща, что так тому и быть.
Велела ей позвать приказчика именья,
Расставил чтоб столы, где будут вечерять.
Приказы отдала на всё её правленье,
А обществу дала свободу отдыхать.

И дамы, и мужи направились в аллею,
Немного погуляв, уселись за столы.
Поужинав даров, предались все веселью,
Эмилия пошла по кругу под шлепки.
А Помпинея вслед исполнила канцону,
Другие подпевали, как певчие хоры.
И быстро ту кончать им не было резону,
Уж больно увлеклись занятием они:

«Кому же, как не мне, столь яркой и красивой,
Исполнить эту песнь любовную вполне?
Желания мои сбываются в ней с силой,
Какую мой Амур дарил и дарит мне!
Приди же, о Амур, всех благ моих причина,
И всех надежд моих, и исполнений всех!
Споём-ка вместе мы; но песен тех личина
Не будь ни тяжкий вздох, ни горечь злых утех.

Но только тот огонь, блестящий ярким светом,
Горя, в котором я, средь игр и празднеств тех,
Вселил в меня успех, и ты, Амур, при этом
Явил моим глазам того, кто лучше всех.
Тот юноша хорош, в ком слившись так прекрасно,
И пыл, и красота, и доблестный порыв,
Достигли высоты, и равных ждать напрасно,
Он смотрит на меня! О, Боже, как красив!

Он так меня пленил, что я для убеждения
С тобой, владыка мой, пою о нём всегда.
И высшее себе нашла я наслаждение,
Как он мне очень мил – мила ему и я.
Благодаря тебе, посредник всемогущий!
Имею исполнение желанья моего.
А преданность ему, и в жизни мне грядущей
Надеюсь, снищет мир для блага уж его!»

Канцоной нежной той не кончилось веселье,
За нею прозвучал чувствительный романс.
Плясали танцы вслед, играли виолончели,
Покуда королева не кончила свой станс.*
Пора всем отдохнуть, и с факелами каждый
Отправился в свои покои почивать.
А следующий день потратили вальяжно,
Чтоб с силами уже воскресный день встречать.

(Продолжение следует)