Механический паломник хрупкой декорации

Шершавые тучи прибиты гвоздями к обоям,
Я меряю шагом периметр этой зимы.
Мой пластиковый позвоночник не знает покоя,
И в центре груди не хватает какой-то струны.
Я пью кипяток из надколотой чайной посуды,
На лестничной клетке танцует глухой сквозняк.
Мы все — инвентарь этой странной, нелепой причуды,
Где каждый второй — то ли гений, а то ли дурак.


Клац! Клац! Суставы поют.
Здесь мне не рады, и здесь не уют.
Клац! Клац! Заело плечо.
Мне холодно, братцы, а вам горячо!

Припев
Механический паломник хрупкой декорации!
В гипсовой пустыне жду своей мутации.
Тумблеры искрят, колесики трясутся...
Главное — дойти. Главное — не гнуться!


Мой кафельный лоб ударяется в плоское небо,
Скрипят шестеренки, глотая остатки слюны.
Дайте мне черствого, черного, жесткого хлеба!
Чтоб я не заметил, как съежился мир со спины.
Деревья из ваты качаются на шарнирах,
В кармане пальто протекает машинное масло.
Я самый живой в этих мертвых, картонных квартирах,
Хотя моя лампочка в левом глазу и погасла.

Припев
Механический паломник хрупкой декорации!
В гипсовой пустыне жду своей мутации.
Тумблеры искрят, колесики трясутся...
Главное — дойти. Главное — не гнуться!


Стоп! Остановка мотора!
Бутафория лезет из всех щелей!
Я вижу, как плачет создатель этого вздора,
Среди нарисованных, плоских, чужих тополей!
Он прячет лицо за кулисой из мятой бумаги,
Он сам испугался того, что сумел натворить!
А мы продолжаем шагать, как бродяги-дворняги,
Которым забыли вложить шестеренку «любить»!



Припев
Механический паломник хрупкой декорации!
В гипсовой пустыне жду своей мутации.
Тумблеры искрят, колесики трясутся...
Главное — дойти. Главное — не гнуться!