Я тебя чупа-чупс

не называю, язык от ужаса прикусила,
имя держу за сомкнутыми зубами.
я чупа-чупс тебя с такой безудержной силой,
до привкуса крови буквально скажу, местами,
я имени вслух не держу опрометчиво на губах —
оно бы осталось на коже, как будто бы сахар.
я чупа-чупс тебя так, что темнеет в глазах,
как пёс возле кухни, почуявший скудный завтрак.
я чупа-чупс тебя вязко, системно, взасос,
хоть даже не трогаю — только легчайше гляжу, как
влажные кудри щекочут легонько твой нос,
как ты на ходу убираешь их быстро за ухо.
как майка темнеет меж четких фактурных лопаток,
стопа на паркете находит баланс и упор,
как тело само понимает порядок,
когда человек не поймет до сих пор.
я это не трону ни пальцем, ни телом, ни словом -
синяк не проходит волшебно, когда его мнут.
но я чупа-чупс тебя снова и снова, и снова,
в пустыне часов и, конечно, в песчинках минут.
я ногу отдам, как откат — мне пришьет папа Карло
вторую и бегать мне поздно, известно давно
я лучше останусь лежать манекеном, лекалом,
чем целой уйду, не узнав никогда одного:
какая на вкус твоя кожа за ухом, у шеи,
и как ты звучишь в те моменты, мне много не надо,
лишь видеть, как тело твое с возрастом матереет
и вовремя скрыться за рамки пустого фасада.
мне хватит смотреть на барашку у края виска,
на шее — под кожей — короткий упрямый пульс,
и думать о полной сохранности языка,
которому нужен один невозможный твой вкус.
не нужен мне дом, ни постель, ни совместный очаг,
ни полка, ни тапки, ни место внутри гардероба.
мне нужен меж нами один человеческий шаг,
мне нужно тебя чупа-чупс и запомнить до гроба.