Неотправленное письмо Мастера

Зачем мне роман, если ты — его имя?
Зачем мне чернила, которые лгут?
Зачем мне страницы, где мысли незримо,
Уткнувшись в запруды, смиренно умрут?

Ресницы твои — словно чёрные перья,
А тушь на них — капля на жале строки.
Пишу я роман вопреки суеверьям
В молении слёзном столетней тоски.

В подвальчике тесно, но дышится сладко.
Появишься — шлейфом прольётся шафран.
То тенью скользишь, то крадёшься украдкой,
Ажурной перчаткой листаешь роман.

Зачем мне бумага, где нет твоих пальцев?
Ты воском застыла, не смея дышать,
Боишься поранить живое о пяльцы —
А мне бы ладони твои миловать!

Ты мне говорила, что вечность держала
На кончиках пальцев под шум за окном.
В себе сокровенную тайну скрывала,
Которую я разгадаю потом.

Да, рукопись сжёг! Извиваясь, сгорала.
С ней вместе и я, как свеча, угасал.
Забрезжило утро, метла зашуршала —
Привратник из тигля золу выгребал.

Он думал, что вынес безжизненный мусор —
Не видел, что в пепле трепещут слова.
Отныне в каморке тоскливо и пусто,
И гарью на шторах висит тишина.

Здесь клавиши липнут к печатной машинке,
Скучая по стуку твоих каблучков.
Тревожно дрожит фитилёк в керосинке,
Сплетая узоры пророческих снов.

О белом плаще, что с кровавым подбоем,
Прохожий юнец про себя бормотал.
Посланье-ракушку прибило прибоем.
Откуда — не ведал, роман не читал.

Бумага ветшает, и книги сгорают,
Развеется имя пыльцой на ветру.
Из пепла в камине слова воскресают,
Разносится гулом весть: я не умру!

Лелеял страницы, как плоть без изъяна,
Любил, как Изольду безумный Тристан.
Но женщина стала тем самым романом,
Я — загнанным зверем, попавшим в капкан.

Ты — смысл, что не втиснут в плотнейшие строки,
А я — только эхо, закладка внутри.
Воскресшее Слово – святые истоки.
Судьба – не бумага. Она не сгорит.

Зачем мне роман, если слово нетленно?
Зачем мне чернила, которые лгут,
Коль памятью вещей в бессмертной Вселенной
Сожжённые строки опять прорастут?