Неотправленное письмо Мастера

Зачем мне роман, если ты — его имя?
Зачем мне чернила, которые лгут?
Зачем мне страницы, где мысли незримо
Прольются в запруды и тихо уснут?

Ресницы твои — словно чёрные перья,
А тушь на них — капля на мочке строки.
Пишу я роман вопреки суеверьям
Твоими слезами чернильной тоски.

В подвальчике тесно, но дышится сладко.
Появишься — шлейфом ворвётся дурман.
Ты тенью скользишь и подходишь украдкой,
Ажурной перчаткой листаешь роман.

Зачем мне бумага, где нет твоих пальцев?
Но ты не решаешься даже дышать,
Чтоб шёлк не поранить о грубые пяльцы,
А я не могу этот трепет понять.

Ты мне говорила, что вечность держала
В дрожащих ладонях под дождь за окном.
Впрямь что-то такое заветное знала,
О чём догадаюсь я только потом.

Да, рукопись сжёг! И она догорала.
С ней вместе и я, как свеча, угасал.
Но утро настало, метла зашуршала —
То дворник золу на совок собирал.

Он думал, что вынес всего только мусор —
Не видел, что в пепле трепещут слова.
Отныне в каморке тоскливо и пусто,
И гарью на шторах висит тишина.

Здесь клавиши липнут в печатной машинке,
Скучая по стуку твоих каблучков.
Так нервно дрожит фитилёк в керосинке,
И дворик швыряется клочьями слов.

О белом плаще, что с кровавым подбоем,
Парнишка;прохожий себе бормотал,
Как будто ракушку прибило прибоем.
Откуда — не ведал, роман не читал.

Бумага ветшает, и книги сгорают,
Развеется имя пыльцой на ветру.
Но слово, как родинка деда, не тает,
Останется эхом. И я не умру?

Лелеял страницы, как плоть без изъяна,
Любил, будто женщину, этот роман,
Но женщина стала тем самым романом.
Ох, крем Азазелло! Коварный обман.

Ты — смысл, что не втиснут в удобные строки,
А я, лишь простая закладка внутри,
Вдруг понял, что слово – святые истоки.
Оно – не бумага. Оно не горит.

Зачем мне роман, если слово нетленно?
Зачем мне чернила, которые лгут,
Коль дедовой родинкой так сокровенно
Когда-нибудь строки опять прорастут?