Он приехал из человейника...

Он приехал из человейника - тишиною себя лечить. В котелок зачерпнуть ручейника, и спасти его без причин. Так бывает - подруга верная оказалась вдруг не верна. Ревность ядом течёт по венам - слава богу, что не жена. Но ведь больно. Ведь больно истово - до желанья орать до слез, до какой-то небесной истины, что замучила наизнос. Он измаялся, он измучился, он метался, не ел, не спал, и вот, волею, верно, случая, в эту дикую глушь попал. Просто взял две недели отпуска - и рванул в темноту чащеб. Благо, нет ни собак, ни отпрысков, помешали побегу чтоб.
Он надеялся - подзатянется, отпылает и отболит. Ель огромными лапами тянется, пахнет сладостью от земли.
И река говорит без устали - все лепечет, плещет, журчит. И в груди его - то ли пусто ли, то ли темное что горчит...

И когда она вышла из омута, свеч рогоза не покачнув, то волос её красное золото осветило всю тьму ночную. Обогнула ольховое деревце, очи-бездны на парня вскинула. «Ты не бойся - сказала девица. - Пруд не станет тебе могилою».
Жутко сделалось. Сердце замерло, и во рту до горечи высохло. В горле ком заскрипел на выдохе, что-то тихо плеснулось в заводи.
«Мой удел - это помнить, юноша. Как жила на земле красавицей, как ходил ко мне, милой Грушеньке, свет Артемий Ипатьев свататься. Уж сватов позаслал мне суженный, уж и сряда готова новая, только стать ему верным мужем мне злая доля не уготовила. Знала - слюбится с ним и сладится, будем деток качать здоровеньких. Только слёг накануне свадебки мой любезный, мой чернобровый. Так и помер, и я не вынесла - прямо в темную воду бросилась. Уж и домыслов было, вымыслов по той страшной холодной осени! Что жених-де, покойный, шастает, что довёл до водицы омутной, что от этакого несчастия, я рассудка лишилась в комнатах...На том свете мне больно, холодно, вот и вышла к теплу и пламени. И к чему мне вечная молодость в одиноком подводном плавании?»

Жёлт коньяк, как глаза звериные. Небо лижет огонь с валежника. Ночь. Сидит он один с Мариною, и в груди все свело от нежности. И от жалости - вот ведь бедная! А под утро, едва заря, колыхая цветы календулы, над землёю ступней паря, навья в омут уходит проклятый. Кудри рыжие - до травы. Пустельга рассыпает клёкоты всем мёртвым и всем живым.

... У коллег все свело от зависти - ровно год минувший спустя, в тот же край одичалый в августе мчится он сквозь дымок дождя. Распогодилось только к вечеру, пруд лепечет на водяном. Он скучал по прекрасной вечности, что за год показалась сном. Снилась часто, звала, морочила. Губы - в ягодном темном соке. Он за долгие эти ночи видел девушку то в осоке, то без белой сорочки тонкой в серых водах с луною в толще. Между пальцами - перепонки. На кудрях же - венок цветочный.
«Выйди, выйди, прошу, Марина!» - он зовёт обреченно, длинно, он готов от печали выть. Из лохматых кустов крушины отвечает тоскливо выпь.
Сказка долго ль сказалась, коротко... Нету сказочного в том мороке, что живому - как рыбе сеть. И выходит она из омута, и волос её светится золото, и глаза обещают смерть.

2-3 августа 2026 г.