Сидели на завалинке старушки

Сидели на завалинке старушки
И вспоминали молодость, шутя.
Закат стелился над лесной макушкой,
Верхушки сосен щедро золотя.

В пруду тихонько плакали лягушки,
Сверчки свистели где-то под плетнём.
И кобылица рядышком с конём
Гуляла у заброшенной избушки.

В руке у каждой — горсточка семян,
Подсолнечных, обжаренных недавно.
Как кончатся — рука спешит в карман
За новой горстью. Шум стоит забавный

Над старою завалинкой. Шуршат
Старушки задушевным разговором
И, улыбаясь старческим узором,
Как семечки, былое шелушат.

О чём кумекать, как не о мужьях,
Которые давно уже почили...

— Как вспомню, как бабахал из ружья
По зайцу мой покойный муж Василий,
Так сразу, бабы, смех меня берёт, —
Вещает, шепелявя, Степанида. —
Бах! Бах!.. Дыра в тазу! Ведро пробито!..
А заяц всё сидит — капусту жрёт!

— Василий твой охотник был большой...
До выпивки, — смеётся Серафима. —
Хороший был мужик... и пил с душой!
Вот оттого и целился он мимо!

Прицел был сбит стаканом у него.
Как ни пытался ствол держать он прямо,
А тот всё уходил куда незнамо:
То вниз пальнёт, то слишком высоко...

— Ты, Сима, речь порой так завернёшь —
Завидно станет клоуну из цирка!
Язык твой впрямь востёр, как будто ёж!
Но только... что ни мысль — всё врастопырку! —

Ввернула Евдокия, упрекнув,
Но, правда, не со зла, а понарошку. —
Ты лучше вспомни Федину гармошку.
Ах, как играл, меха он растянув!

— Да, Федя мой был славный гармонист!
Как вдарит, помню, после третьей стопки
По кнопочкам — так даже пессимист
Запляшет, будто чёрт на сковородке!

А пел!.. так, что по сердцу лился мёд!
И мне казалось этакой порою:
Когда б не я была его женою —
То увела б его в свой огород!

Летит себе тихонько шелуха
Подсолнечная бабушкам под ноги,
И в мыслях копошится, как блоха,
Шальная память о делах далёких.

— Мой Тихон был пронизан добротой.
Оправдывая имя, жил всех тише, —
Вздыхает Евдокия, — и не слышал
Худого слова от него никто...

— Окстись, Дуняша, что это с тобой? —
Встревает, шепелявя, Степанида. —
Ведь был он у тебя глухонемой!
Кто мог его услышать, инвалида?

— Да это и не важно, — говорит,
Отмахиваясь, милая старушка. —
Я всё равно его любила слушать,
Когда мы с ним сидели до зари...

Душой он мог сказать всё, что хотел.
И слушал так... аж сердце замирало!
И я его прекрасно понимала,
И он меня понять всегда умел.

— Умел, конечно! — смехом залилась
Любительница шуток Серафима. —
Однажды, правда, туча пронеслась
Над головой твоей — свезло, что мимо!

Запущенная Тихоном в тебя,
Ты помнишь, как летела табуретка?
Вот повезло, что он кидал не метко!..

— Так это он от ревности... Любя!..
Да если б он хотел в меня попасть —
Поверь, тогда навряд ли бы промазал, —
Смеётся Дуня. — Ревностная страсть
Вскипела в нём... да и утихла сразу.
Сама же знаешь, ревность — это грех.
Надуманная ревность — втрое хуже...
Да ты сама же ревновала мужа
Однажды, Сима! Вот уж где был смех!..

— Суметь свалять такого дурака — талант! —
Смеясь, кивает Степанида. —
Да, Сима, не забыть и за века,
Как стала ты однажды знаменита!

— Ну, каюсь! Тоже дурою была
Когда-то, — Серафима подтверждает. —
Приревновала, так сказать, к трамваю,
Да и сама себя же подвела!

Увидела в кармане у него
Кулёк, а в нём... арахис в шоколаде!..
Ну для кого, скажите, приберёг?
Конечно, для любовницы!.. Тут, кстати,
Навоз овечий!.. Думаю, задам
Я этой полюбовнице веселья!
Взяла и подменила, в самом деле,
Конфеты на какашки!.. Вот, мол, вам!

— А после хохотали всем селом! —
Припоминает Дуня. — Вот ведь чудно!
Тебе же и вручил он, как назло,
«Конфетки» эти!.. да ещё прилюдно!

На, кушай, мол, родная, для тебя
Купил, чтоб поднести на день рожденья!..
Вот это было недоразумение!
Вот накормила ты тогда себя!

— Да, было дело, что и говорить! —
Хохочет Серафима, вспоминая. —
И надо же так было начудить!
А виноват во всём билет трамвая,

Что оказался рядышком с кульком.
Его приметив, я и озверела.
Подумала, что Федя между делом
К любовнице катается тайком…

Шуршат старушки милым разговором,
И семечки, как годы, шелестят.
Уже и месяц вырос над забором,
И ночь пришла... Они всё говорят

И говорят о времени далёком,
О юности, о канувших мужьях...

Но вдруг... как будто кто-то из ружья
Пальнул! И небеса пронзило током!

Глядят старушки... Трое их мужей
Выходят к ним навстречу из-за ели!
Свежи — один другого хорошей!
Живые, будто вовсе не мертвели!

Да как же так?! Возможно ли?.. И вот,
Утратив разом весь елейный лепет,
Они взирают на мужей, и трепет
В их душах затевает хоровод.

— Ну, здравствуйте, любимые! — смеясь,
Супруги молвят спятившим старушкам. —
Вы так костили, вспоминая, нас!..
Решили мы воочию послушать!

— Вы, верно, склонны малость пошутить? —
Гутарят жёны. — Хоть и откровенно
Мы говорили, но вполне степенно.
Совсем никто не думал вас костить.

Обняли чудо-гости жён любимых,
Как встарь, и, на завалинке мостясь,
Сыграли на гармошечке родимой
И спели так, что слушать было всласть!

И Тихон тоже пел с друзьями лихо
(Ведь на том свете нет глухонемых).
Ну а когда рассвет коснулся тьмы,
Ушли мужья — и стало снова тихо.

Ушли и жёны спать в рассветный час,
Чтоб к ночи, вспоминая о любимых,
Их воскрешать с любовью всякий раз,
Воссоздавая из былого дыма…