Голос детства

Я родилась в небольшом городке с коротким каркающим названием - Сергач.
Мои родители хотели для дочери статуса: пусть в свидетельстве о рождении будет Горький — большой, важный, звучащий гордо. А настоящая точка отсчёта осталась там, в маленьком Сергаче, где время течёт иначе, не торопясь, будто боится расплескать что-то важное. И в этом  несоответствии — своя нежность: не обида на эту маленькую хитрость, а почти благодарность за то, что у меня есть два начала — одно для бумаг, другое для сердца.

«Сергач» - слово ложится на язык будто с лёгким скрипом  — короткое, каркающее, будто воронье крыло чиркнуло по воздуху… И всё равно, - его произносишь, а внутри что-то отзывается — тонко, пронзительно, на самой грани между грустью и светлой радостью…

Кстати, на город он не очень то и походил- одноэтажные домики с огородами, садами, - заросшими буйной растительностью…
Зато в нём была подлинность — та самая, которую не вписать ни в одно свидетельство. И вот эта подлинность цепляет, греет, а иногда и колет где-то под рёбрами лёгкой грустью — оттого, что время уносит эти простые вещи, а ты всё ещё их помнишь…

И когда снова и снова произношу «Сергач», то не просто называю место — я возвращаюсь туда, где всё было настоящим.
И эта смесь чувств — грусть по ушедшему и радость от того, что оно было, — и есть голос детства. Тихий, но очень сильный…

Сколько же мне было лет?..
Пять?… Шесть?..
Помню день, когда на полянке, между дедовским домом и соседским, собралась почти вся улица.
Передники  у баб и карманы мужиков были набиты крашеными яйцами. Мужики аккуратно придерживали карманы рукой, чтоб яйца не треснули. Бабы незлобно подшучивали над смущенными мужчинами, те коротко оговаривались, смеялись.
Яйца выкладывали посредине поляны в ровный круг.
Самой последней появлялась наша соседка - тетя Дуня Фокина с корзинкой, покрытой вышитым рушником. Важно выйдя на средину, она откидывала костлявой рукой полотенце и… все неизменно ахали, восторженно и одобрительно. В корзинке лежали, одно к одному, чудно выписанные тонкой кисточкой яички. Сказочные узоры не повторялись, а смазанные маслицем яйца, блестели лаком. Тетя Дуня выкладывала свое сокровище в середину круга, торжествующе окидывала взглядом соседей, и ковыляющей вертлявой походкой отходила в сторону. Начиналась игра…
Только став взрослой, я догадалась, что праздник был - Красная горка, а игра - катание яиц. Нужно было своим яичком, катить в середину, стараясь затронуть уложенные в круг, - и если получалось, то сбитое яичко становилось твоим.
Уж как  мне хотелось выбить самое красивое тетки Дунькино яйцо!..
Но ручки еще были малы, и ,чаще всего, яйцо не докатывалось до цели и становилось легкой добычей игроков.
Игра быстро наскучила , и мы с Валеркой Фокиным, вечно сопливым внуком тети Дуни, полезли на наш чердак, - оттуда было хорошо видно поле с пестреющими яйцами, где разгоряченные игроки шумели, спорили, смеялись.
На чердак нас привела важная тайна, которую мне собирался открыть, шепелявя и шмыгая носом, Валерка….
Но тайна так и осталась тайной… с появлением на поляне  дяди Серафима, или, как его прозвали - дед СимСим - мужа тети Дуни, с балалайкой. Его приход встречали громким одобрительным гомоном, каким сейчас не каждую заезжую знаменитость потчуют.
Дед СимСим усаживался на затертую табуретку и начинал узорчато выписывать мелодию за мелодией на своей, такой же старенькой потертой балалайке.
Бабы подхватывали нестройными голосами такие же незамысловатые песни.
Ребятишки выскакивали вперед, вприсядку крутясь вокруг деда.
Валерка тоже не выдержал, и,забыв о своей тайне, кубарем скатился по лестнице и, шмыгая носом, сверкая голыми ногами начал выкидывать коленца…

Нет, за Валерку я замуж не пойду!…Ну какой он жених! 
Уж больно смешные у него острые коленки, и сам он какой-то нескладный, щуплый, - похож на мышонка…
И еще этот вечно сопливый нос!
Ну как можно с таким носом целоваться