Белое лето

Памяти деда Петра Михайловича Капустина

Вспоминаю и часто во сне вижу белое лето,
Белой хаты окно, белый мак, белый пух, белый день.
Только серой была безрукавка из микровельвета,
Только синей была тополей неподвижная тень...

Задремали коровы, сухими хвостами стегая.
Я сегодня подпасок, но будто бы сам стерегу.
Из колючих бровей дед, как филин, глядит, не мигая,
А потом закивает и выдохнет шумно: «У-гуу».

Мелкой сеткой висит мошкара над истоптанным стойлом,
Докучая бурёнкам своей монотонной вознёй.
Принесут им к обеду хозяйки пахучее пойло.
Нам - до пятого часа сидеть в изнуряющий зной.

Неспеша обойдя до поры присмиревшее стадо,
Убирая со лба закорючку немытых волос,
Дед в огрызок «районки» насыпал щепоть самосада,
И с сиреневым дымом пускает «Угу» через нос.

- Чё угу-то, дедуль?
Не услышал. Ну пусть перекурит.
Он по-трезвости скуп на улыбки, не скор на слова,
Чешет ухо, глаза от табачного облака щурит,
Да всё время угукает, будто дневная сова.

Распластались луга под накалом июньского света,
В колыхавшемся воздухе зыбкие дали видны,
И сомкнулось моё деревенское доброе лето
Жёлтым куполом сна над купелью густой тишины.

Но мальчишке и скучен, и нуден досуг этот скромный,
Исключающий смех и живую ребячью игру.
Я, предвидя его, карандаш и листочек альбомный
В полотняную сумку заведомо клал поутру.

Нету большего счастья, чем в эти часы неумело
Рисовать испещрённые сваи кривого моста,
Долго через плечо любопытное лето глядело
В небольшое оконце раскрытого настежь листа.

Тонкий грифель ведя по нетронутому и тугому,
Доверяю этюд непослушному карандашу,
И в открытую жаркому небу прохладу альбома,
Точно в белую летопись, белое лето пишу.

А покуда коровы лежат на зелёной постели,
Расскажи мне, дедуля, чем память богата твоя:
Как вы сеяли хлеб, как детей называли, что пели?
Как с войны дожидались селян золотые поля?

Впереди полчаса утомительного перегона,
Не до песен ему - дед устал от жары и от мух.
Ждёт его после выпаса дома бутыль самогона -
Вот тогда разговор и пойдёт под картоху и лук!

- Подымайся, унук. Вон - рогатыи смотрють за «Хрола»;,
Там торшаники; близко, прохлада и гушше; трава.
...Заревели телята в пути предвечернее соло,
Ну а я на ходу рисовал, рисовал, рисовал.

В перламутре стрекозы нам пели сонаты на русском,
До Гремячья; плелись отдохнувшие в стойле бычки,
Надоедливо оводы липли к шершавым огузкам,
Из лапчаток лимонные лютик таращил глазки.

Сохранили рисунки утекшие сельские были,
Как сухую отаву в трясущемся чахлом возке.
Всё казалось, что в детстве и травы со мной говорили
На своём травяном, но понятном тогда языке.

И когда этот сон затмевает дневные сюжеты,
Снова конского щавля в лугах шелестят семена,
Я ночным мотыльком улетаю в то белое лето,
Где родная левада июньского солнца полна.

Р.Ю. Наретя
13 апреля - 21 июля 2024 г.

Стихотворение автобиографично. В нём использованы некоторые топонимы и диалекты села Большегнеушево Рыльского района Курской области, где автор провёл большую часть детства.   

; За «Хрола» - местное название оконечности одной из улиц села, где, по преданию, ранее находилась хата некоего Хрола (Фрола). За ней шла дорога на Гремячье (прим. ниже).
; «Торш;ники» - название торфяников на местном наречии. После торфодобычи там сохранились широкие заполнившиеся слоевой водой и заросшие болотным аиром копани - «лавы».
; «Гу;шше», т.е. «гуще».
; Гремя;чье - местное название луга, окаймлённого хутором Плёсы, пшеничным полем и руслом р. Амоньки. Туда перегоняли стадо во второй половине дня.