Человек-летучая мышь продолжение 3

Часть четвёртая – Школа боевых искусств.

1
Человека не ломают резко. Его не бьют кнутом. Его гладят. Ему дают тёплое место в загоне и обещание безопасности. И он сам, добровольно, сдаёт своё мышление, как старый чемодан в камеру хранения.
Сначала он просто хочет быть как все, не выделяться, не нарываться. Потом учится правильно улыбаться, правильно молчать и правильно говорить. Его язык наполняется чужими словами, в его голове поселяются готовые ответы, а его чувства заменяются готовыми шаблонами эмоций.
Он больше не видит — он распознаёт, не слышит — он повторяет засевшее, не чувствует — он имитирует.
Природные органы восприятия атрофируются, интуиция становится опасной, логика — неудобной, сомнение — греховным. Его учат главному навыку: не думать, а угадывать, чего от него хотят.
И вот он уже не человек.
Он — функция.
Реакция.
Кнопка.
Однажды он ловит себя на странной пустоте: где-то глубоко внутри ещё живёт ощущение утраты(как-будто у него что-то забрали), но он не помнит что именно. Он чувствует тревогу, но не может её назвать, чувствует злость, но ему объясняют, что это неуместно, он задыхается — и называет это нормальной жизнью.
Самое страшное — он больше не в клетке.
Клетка — внутри него.
Стадо не держат силой. Оно держится привычкой.
И самая большая привычка это тихий страх.

2.
Тихий страх сидел в сердце Ганина всё время. Война это страх ради страха. Если Синицина продавала свободу творчества, то Ганин пытался продать страх угрозы жизни. Это только кажется, что оружие даёт свободу от страха через превосходство в силе, ловкости, обладании убивающими машинами. Страх от этого только растёт, и растёт он до тех пор, пока не лопнет сердце, не лопнет от страха.
Ганину не было и сорока лет.
Сильный, умный, красивый, молодой мужчина с тихим страхом внутри, заложенным с детских лет: сначала дома, в котором Слава боялся огорчить мать, потом суворовское училище, где Лава боялся показаться слабаком. Юность, военное училище, — пожалуй, единственное место и время, когда тихий страх отпустил Ганина, несмотря на дисциплину и трудности учёбы.
Пять лет без страха в классах и казармах, где его мозг загрузили большим объёмом знаний, не оставив места на ощущения. А после — пятнадцать лет службы. В сущности, собачей службы не понятно какому хозяину: командиру, начальнику, правительству, стране, — вообще не ясно кому.
И только теперь ситуация начала проясняться, и у Ганина появился его собственный выбор — служить деньгам или искусству. Боевому, но искусству. Недаром он ещё в Термезе, купив у букиниста трактат Мотокиё, зачитывался этим, в общем, трудным текстом, в котором раскрытие священного лотоса достигалось поэтапно, и главным условием было именно свобода от страха, высвобождение своих природных чувств, интуиции, полёта над окружающей действительностью.
«И какого чёрта, я оставил книжку Ирке! Она её мельком пролистала и бросила на полку. Ей она и ни к чему».
Теперь Ганин собирался продавать не страх, а искусство. И платить за его уроки будут люди, которым, в общем, нечего бояться. Для них это просто спорт, танец, высвобождение молодых сил, игра. От этих мыслей у Славы впервые за долгое время улучшилось настроение, и он даже почувствовал удовлетворение от морального реванша перед Синициной. По правде говоря, его угнетало её моральное превосходство даже больше, чем долг перед банкирами.

3.
Прилетев в Москву, Ганин позвонил своему другу по военному училищу, Камилю. У Камиля Слава и собирался остановиться на пару дней.
Камиль, казанский татарин, после училища служил три года в ракетном дивизионе, а после перевёлся в Москву, вернее, в Подмосковье, к лётчикам в Кубинку. Камиль не имел никакого отношения к проектам или прожектам Ганина. Его областью были системы слежения и ПВО.
Ганин даже и не пытался грузить Камиля своей узкой специализацией, он просто знал, что татары – дружный народ, что Камилева жена его вкусно накормит, а сам Камиль даст ему наводки на администрации спортзалов, да и с набором групп поможет.
Через неделю Ганин вывесил на доске объявлений спорткомплекса в Зеленограде график занятий двух своих групп. Там же, в Зеленограде он и снял комнатку в частном доме, в которую в ближайший месяц, к новогодним праздникам, хотел перевезти Лизу с Динкой. Кстати, сдача Лизиной квартиры в наём, перекрыла бы его арендные расходы.
От этих прагматических мыслей Ганину сделалось кисло во рту на какое-то время, но после прошло. Ганин считал совсем другие деньги. Трёхмесячный интенсивный курс обучения одного  телохранителя личной охраны по индивидуальной программе, с  знанием теории противоснайперской атаки, работы с взрывчатыми веществами, занятиями на пейнтбольных площадках, в тирах и автодромах стоил в твёрдой валюте 18 тысяч долларов. По договору нужно было подготовить десять человек. Его нынешняя школа боевых искусств из 16 человек давала ему 112 тысяч рублей в месяц, минус аренда зала и налог. Получалось, что ему нужно около пяти месяцев, чтобы только начать закрывать дыру.
Одному ему не хватит физических сил. Нужен компаньон.
Будь проклят ты, гнусный крысёныш!

4.
Из пяти человек его тренерской команды, за минусом «Иуды», оставалось четверо, один из которых, в связи с ситуацией, так же, как сейчас Ганин, тренирует энтузиастов в Ростове, второй – открыл рядовую ЧОПовскую контору для ларёчников и вполне доволен, третий, Димка, не ответил на звонок из Ташкента, и не известно, что там и как (и это всего за каких-то четыре с небольшим месяца простоя!).
Оставался Джамиль. Джамиль был на семь лет моложе Славы, он был земляком Ганина и воевал под его командой с душманами. После ранения Ганин на годы потерял Джамиля из виду, и сам разыскал его, когда затеял реализацию своей методики.
И если четверо из команды были самостоятельными профессионалами, то Джамиля Слава подготовил самолично.
Парень был одним из тех дистрофиков в Термезе, которым тогда ещё капитан Ганин был вместо отца.
Теперь Джамиль в Фергане, и Ганин заберёт его в Зеленоград.
Парень он видный, крепкий, умный, ему Ганин может доверить не только деньги.
На него можно оставить «дойную коровку» школы, а самому ехать в Ростов, уговаривать вернуться в проект на три месяца Костю.
Изначально планировалось по два курсанта на одного тренера - нормальная нагрузка. Если Костя согласится, то можно курс уплотнить — на одного тренера трех курсантов, и оставшихся четверых Ганин доведёт сам, отдельным групповым курсом, если Костя не останется ещё на три месяца.
Нагрузка нечеловеческая, но и в накладе никто не будет.
И не нужно сейчас тащить сюда Лизу с собакой. Он приедет к ним сам.
Шахматная партия почти складывалась.
Через две недели Ганин сидел за столом вместе с Лизой в её квартире, Динка прыгала на плечи, до Нового года и нового тысячелетия оставалось 12 часов. Среди объятий, походов за продуктами, приготовлений блюд никто не слушал  телевизор. Никто не услышал прозвучавшего в ящике с говорящей головой:
«Я устал, я ухожу».

(продолжение следует)