Зелёное яблоко

«Я пишу это, потому что у меня не хватает смелости поговорить с тобой лично. Тебе это может показаться глупым, но это так.
<...>
Каждый раз, когда я видела тебя, у меня перехватывало дыхание, в горле вставал ком, и я не могла вымолвить ни слова. Поэтому я решила написать это письмо. Не знаю, найду ли я смелость отдать его тебе. И ещё, у меня к тебе просьба: я буду счастлива, если его прочитаешь только ты. Даже если ты не ответишь взаимностью на мои чувства, я прошу тебя с уважением отнестись к моей любви...»

(Из стихотворения Джема Бостана «Школьный двор», вольный перевод)



Воздух за стеклом был густым от пыли. Ветер гонял её по двору, поднимал выше крон, отчего сухое бесцветное небо становилось похожим на пыльную марлю. Окна в палатах не открывались, но по высоким коридорам старинных корпусов — с огромных лестниц — тянулись сквозняки, и меня знобило.

Жёсткие, вываренные до хруста в больничной прачечной простыни и пододеяльники холодили кожу. На потрёпанных краях проступали чернильные клейма — угловатые, полустёртые штампы «3 ГКБ», въевшиеся в саму структуру нитей после сотен кипячений.

Спасать меня от гипертонии решили в гастроэнтерологии. Все вокруг пили «Ессентуки» — истово, по часам, и донышки зелёных бутылок глухо звякали о тумбочки.

Впрочем, в палате я была одна, и ко мне всё равно никто не подходил, если не считать бесконечных заборов крови. Везде слышался этот тревожный больничный букет из аптечного запаха минеральной воды, смеси Никифорова и хлорамина.

Началась последняя неделя июня, день твоего рождения. Я вертела в руках мобильный, смотрела на экран, открывала раздел контактов, откладывала телефон, брала снова и смотрела, задыхаясь от отчаяния, на твой номер. Набирала сообщение, стирала — и так по кругу.

Я представляла, каким лишним, каким жалким будет моё поздравление на твоём весёлом празднике. Высмеянной мне быть не хотелось. Внутри разрасталась пустота, омертвение всех чувств, словно мне в грудную клетку проник этот едкий, стерильный холод.

Я уходила в ванную. Это было странное место. В центре гулкой комнаты из пола, выложенного матовой плиткой, торчала изогнутая труба с вентилями. Около неё, ровно посередине, стояла, балансируя на одной ножке, тяжёлая потёртая эмалированная ванна. Сливное отверстие висело над таким же — в полу, и они ничем не соединялись.

За окном молчаливо билась ядовитая шагреневая листва. Я садилась на колченогий стульчик в углу и закрывала глаза.

Всякий раз перед моим внутренним взором проступала картина: прошло уже много лет. Сколько — не знаю, но из моих двенадцати это время казалось бесконечно далёким. Ты стал взрослым, и я умираю. Не от болезни даже, а просто. И ты приносишь мне зелёное яблоко. Тяжёлый, глянцевый шар Гренни с тугой, гладкой кожицей в мелкую светлую крапинку. На ощупь оно ледяное, налитое плотным, вяжущим соком. Оно пахнет твоими ладонями и пронзительной, чистой кислинкой. Я дышу им, а откусить уже не могу. Не хватает сил.

Деревья застыли, не шевеля ни единым листком — природа словно замерла в ожидании грозы, которая никак не могла разразиться. Мы сидели рядом на скамейке на каком-то до тошноты безопасном расстоянии и в этой душной тишине не находили слов. 

Я наивно полагала, что ты вырастешь и будет легче. Мы сможем наконец поговорить, а ты сможешь меня понять. Но стало только хуже.

Я люблю тебя. Так просто и грубо.

Но, может, и нужно, стоя на берегу реки, именуемой Вечностью, перестать подбирать слова? Может, в конце и должна остаться эта безыскусная правда — беззащитная, как последняя нагота.

«Лю-блю те-бя…» — поёт железо, целующее мою шею, грызущее мои кости.

«Лю-блю…» — первые крупные капли дождя падают в пыль.

«Те-бя…» — повторяют глухими ударами комья земли.

И тут налетел ветер.



(из цикла стихотворений в прозе «В своих школьных тетрадях в крови и пыли я прочла твоё имя»)