ВЕК Жизнь седьмая. Пифия и воин

https://vk.ru/wall-227968114_11998  (мои стихи - музыка от нейросети, Демо-версия)

Когда на Парнасе лавр гордо расцвёл,
В доме старейшины дочь родилась.
Седых жрецов старик в дом привёл,
Когда луна двенадцатая вновь  зажглась.

«Это дитя не простой на свет появилось.
И сны её — знак Сребролукого Феба.
Змей не боится, пред громом она не склонилась,
Сплелись в ней и тьма, и лучезарное небо».

«Отрекись от матери, от отца и от рода,
Отрекись от мужского ложа, от хлеба.
Забудь про людей, дитя ты природы.
Оракул великий под куполом неба.

Невестой Божественного Аполлона стала».
И дева голову покорно опустила.
Перед расселиной величественно встала
И в белый пеплос стан свой облачила.

Теперь мертва для смертного ты мира,
Жива для голоса, что шлёт тебе эфир.
Живёт в тебе могущественная сила —
Предашь и перейдёшь в загробный мир.

На золотой треножник Пифия взошла,
Ступни босы, а взор — к небесной вышине.
Тот голос женственный, что в глубине несла,
Вдруг закричал: «Не приближайся ты ко мне!»

Припев:
Парнас молчит, а ветер в скалах стонет.
Кто в Дельфах смеет небо прогневить?
Небесная — того тотчас же кара тронет,
Коль он дерзнёт святыню оскорбить.

В чертог явился чужестранец грозный.
Как гром, пронзал величественный голос.
Спартанец, взор его серьёзный,
Волнистый жгучий чёрный волос.

Литой из бронзы и от пота потемневший,
Грудь защищал тяжёлый панцирь.
А очи — как угли во мраке опустевшем.
Так мог смотреть лишь только чужестранец.

— О, прорицательница! Коль ведаешь ты правду,
Скорее молви: где моя погибель?
И сколько зим мне суждено ещё увидеть
Пред тем, как упаду в объятья Аида?

От взгляда Девы покачнулся мир, как судно,
И дрогнули столпы величественного храма.
И тихо молвила, почти бездыханно и трудно,
Смотря в лицо испуганному воину прямо:

Парнас молчит, а ветер в скалах стонет.
Кто в Дельфах смеет небо прогневить?
Небесная — того тотчас же кара тронет,
Коль он дерзнёт святыню оскорбить.

Беги! Я невеста небес, Аполлонова жрица!
Мне ли знать твою страсть? Мне ли падать во мрак?
Но он не бежал. Лишь глаза, как две жарких зарницы,
И в них — погибель, и в них — его враг.

Она сошла с треножника, сняла венок лавровый,
Забыла про закон и про завет седых отцов.
И побежали в лес, где ветра шум дубровый,
Своей любовью гневая Святых Богов.

Вознеслись небеса, и Зевс Громовержец воскликнул:
«Слышишь ли, Феб? Твоя дева посмела нарушить обеты!
Мало ей было пророчеств — она пожелала быть смертной!
Мало ей было бессмертья — она полюбила, нарушив запреты!»

И, натянув серебристую тетиву, Бог промолвил:
«Никто из живущих не смеет смеяться над роком».
Он мир до краёв этой древней угрозой наполнил,
И стрелы судьбы полетели звенящим потоком.

Жрецы нашли её у алтаря, пронзённую кинжалом.
А рядом чужестранец, умирая, на земле лежал.
Любовь земная обернулась смертоносным жалом
За то, что грешник эту деву у Богов забрал.

Дождь оросил Парнас. И ладан обволок ступени.
И голос предков из расселины звучал:
«Пред волей Богов бунт человека бесполезен.
У алтаря безумный бунт нашёл причал».

Вечен их путь, нет уз — ни земных, ни небесных.
Любовь сильнее, чем гнев и молнии Богов.
Любовь сильнее похоти людской телесной.
Их души растворились в дымке облаков.