Жил был паук... нет, не так

Ветры секут — студёные, лютые,
Плачут над долом, над пажитьми мглистыми.
Встали дубы — что свечи обугленные,
В ризах коры, в лишаях коростовых.
Стоят, что потиры червлёные, — осень
В каждом листе, словно в окладе ржавелом,
В ветвях их — мрак, узловатая оследь,
И птицы покинули те колыбели.

В той кромешной листве, в переплетье туманном,
Где жилы древесные стынут от хлада,
Незримый ткач, бестелесный и тайный,
Прядёт себе основу из влажного злата.
Не зверь и не птах, но досужий затворник,
Возводит он грады без врат, без застрех, —
То бисером нижет дрожащие звоны,
То стелет на утре хрустальный доспех.

Раскинул он сеть — что плат ветровой,
Зыбкую заповедь, летопись без чернил,
Сам в сердцевине мглы кочует,
Нитей судьбы заструил ворожбу
И вдруг — дуновенье, стон вихря злого,
Взвился со свистом червонный листок,
Словно чернец, оторвавшись от крова,
Ударил в тенёта наискосок.

Не вынесла сеть, разверзлась утроба,
Рваная жила дрожит, трепеща,
Рухнула наземь, как чёлн без причала,
Божия снасть, суеты не проща.
И пленник её — не муха, не мошка,
А тот золочёный, прощальный чернец,
Вихрем обвитый, в объятиях ложных,
Пал в неизбывную хлябь, словно в жернов.

И унесло их — кудель роковую,
Пряжу надежды и плен тенёт,
Чрез буреломы, чрез топь вековую
В гиблый, неведомый круговорот.
А ткач остался — без лова, без крова,
В дупле, словно в келье, не плачет, не стонет, —
Тянет из мёрзлой коры основу,
Чернее, чем самая тьма, — на саван.
И зрит, как дубы, онемевшие в горе,
Слёзы янтарные наземь роняют.
Он их берёт — и цедит в узор,
Где каждый изгиб — приговор.
Не ловчему — сети, не сети — добыча,
А только основа, пустошь в узле.