Монолог Последнее Право

Человек приходит в этот мир под крик, под собственный крик и под аплодисменты родственников. Приходит без спросу, его никто не спрашивал, «Хочешь?» за него решили, ну, решили и решили. Нам не привыкать, за нас всю жизнь кто-то что-то решает, ЖЭК, министерство, тёща, светофор... Всю жизнь мы за что-то боремся сначала за место в песочнице, потом за место в трамвае, потом за право высказаться, потом за право промолчать. И вот, когда вся борьба позади, когда ты уже всё всем доказал, раздал долги, вырастил детей и даже внуков научил не ковырять в носу… наступает финал.
И вдруг выясняется, что самым главным своим моментом уходом ты распоряжаться не можешь. Опять нельзя! Опять инструкция! У нас ведь как? Медицина шагнула далеко вперёд, она теперь умеет то, о чем раньше и не мечталось. Она научилась держать душу в теле силой, душа уже одной ногой ТАМ, ей уже пора, её там заждались, а тело здесь привязали проводами к розетке. И аппарат делает, «Пип… пип… пип…» и все радуются, «Смотрите, он жив!» Ребята, подождите. Кто жив? Аппарат жив! А человек внутри этого аппарата уже три месяца умоляет взглядом, «Выдерните шнур, дайте поспать». Мы очень гуманные, мы невероятно добрые, мы кошечку везём к ветеринару, плачем, гладим по ушкам и усыпляем, потому что «ну нельзя же, чтобы животное так мучилось, мы же люди!». А родного отца, который от боли грызёт подушку и потерял человеческий облик, мы держим на капельницах до последнего вздоха. Потому что статья! Потому что инструкция! Потому что «жизнь священна»! Священна, согласен, но чья это жизнь? Его или министерства здравоохранения? Если его, почему вы у него отобрали ключ от выходной двери? Это ведь не про смерть разговор, это разговор про достоинство, жить нужно красиво, ну, или хотя бы прилично. Но и уходить хочется Мужчиной. Не кучей трубок, не обузой для зарёванной дочери, которая из-за твоих пролежней забыла, как солнце выглядит. А человеком. Сказать последнее «простите», выпить глоток хорошего коньяка, если врачи ещё разрешают, улыбнуться и закрыть за собой дверь, тихо, без надрыва, по собственному желанию. Мне говорят, «Михаил, это же Грех! Это Самоубийство!» Послушайте, грех, это когда человек отчаялся из-за неразделённой любви или курса доллара и прыгнул с моста, это глупость, это слабость. А когда у человека внутри пожар, который ничем не потушить, и он просит врача, «Помоги мне выйти из горящего дома», это не самоубийство, это эвакуация. Мы всю жизнь требуем свободы, свободы слова, свободы печати, свободы передвижения. Передвижения куда?  Китай? В Турцию? В Париж? Главное передвижение, оно внутреннее, и высшая свобода это свобода сказать, «Спасибо, концерт окончен, Артист устал, выключите свет в зале, я пойду». Конечно, тут же набегут чиновники, о, я уже вижу эти комиссии! Двенадцать подписей, три справки из психдиспансера, мокрая печать, разрешение от пожарных… Пока соберёшь документы на эвтаназию, сам от старости помрёшь. И не дай бог, кто-то погреет на этом руки, наш человек ведь и на этом бизнес сделает. Придёшь уходить, а тебе, «Бланков нет, зайдите в четверг», или «За импортное лекарство надо доплатить». Но если серьёзно… Смерти бояться не надо, бояться надо унижения, бояться надо стать овощем, который поливают из капельницы. Дайте человеку право на финальный аккорд, пусть он сам решит, когда опустить занавес. Чтобы зрители встали, похлопали, и он ушёл под эти аплодисменты, а не под монотонный, страшный писк сломавшегося прибора. Будьте здоровы, и пожалуйста, живите долго, но сами, сколько сможете, и как захотите...