Первый улов городского мальчика

В краю тысячи озёр, в такой глуши Карельской, что на карте не сыскать, поселилась семья из самой столицы. Отец Афанасий — человек задумчивый, всё мечту лелеял: жить у быстрой речки, чтобы кругом одни сосны шумели да мох под ногами пружинил. Мать Даша — мастерица по дому, пироги печёт такие, что дух за версту чует. А сынок их, Аркаша, до десяти лет только асфальт московский топтал да зверей в глянцевых журналах разглядывал.

Построили им дом мастера за месяц — ладный, деревянный, пахнущий смолой. Стал Афанасий книги писать, Даша — хозяйство вести, а Аркаша скучал. Игрушки столичные ему здесь без надобности показались.

Вот однажды оседлал он свой городской велосипед цвета спелой клюквы и покатил к реке. Вдохнул воздух лесной — голова закружилась от хвои, багульника и сырой земли. Не запахи это, а само удовольствие неземное. Добрался до воды быстрой, лицо умыть. Только наклонился, как щука хвостом плеснула — брызги прямо в нос попали. Засмеялся мальчик, никогда такого дива не видел.

Слышит — шорох сверху. Глядь, а по елям белочки скачут, грибы сушёные да орехи прячут, зиму суровую почуяли. Замер Аркаша, слушает. А тут птичий хор грянул — словно для него одного свистят, переливаются трелями серебряными. Прилёг он на муравушку мягкую, травинку сухую пожевал, солнышко сквозь лапы еловые греет. Кузнечики застрекотали, бабочки на одуванчики садятся. Так разморило его, что уснул прямо в лесу, будто в раю земном очутился.

Просыпается — солнце макушку припекает, кожа красным горит. Потянулся Аркаша, глядь — а велика-то нет! Удивился, обошёл пару старых сосен, раздвинул кусты можжевельника — пусто. «Ладно, — сказал он сам себе голосом взрослого, — пешком дорога короче покажется».

Идёт назад, слышит звуки странные из оврага: скрип-скрип, плюх-плюх, визг весёлый. Подкрался тихонько, выглядывает из-за коряги, а там медвежье семейство на его велосипеде катается! Папа-медведь руль крутит неуклюже, мама следом бежит, лапами машет, а два малыша педали жмут так, что цепь того и гляди слетит. Катаются по очереди, падают в папоротник, рычат от восторга.

Не выдержал Аркаша:
— Неправильно вы, мишки, катаетесь! Центр тяжести смещаете, вот вас и валит набок. Сейчас я покажу!

Медведи первого человека в жизни увидели. Сели все на задние лапы от удивления, уши торчком, пасти раскрыли. Сидят, смотрят, как мальчишка ногу через раму перекидывает. Научил их Аркаша с третьего раза равновесие держать.
— Вам, наверное, велик нужнее, — вздохнул он. — Берите, катайтесь, пока лето сухое. А я домой пойду.

Медведи от радости чуть берёзу не повалили, обнимаются. И давай гонять по просеке до самого заката, пока лапы гудеть не начали. А мальчик уже дома был, молоком парным ужинал и весь этот день вспоминал, улыбаясь во сне.

Утром глаза потёр, идёт завтракать. Мать Даша целую гору калиток с картошкой приготовила, отец чай душистый заваривает. Сидят всей семьёй за одним столом. Тут папа кружку отложил и говорит:
— Сынок, возьми-ка ты мою удочку. Сходи на речной плёс, окушков мне налови, а мне главу дописать нужно, муза пришла.

Сын даже калитку не доел, побежал за снастями. Червей накопал за домом, в жестянку из-под кофе положил, да в сумку зачунул и отправился рыбу ловить. Первый раз ведь дело такое ответственное.

Дошёл до заводи, час сидит — поплавок камышом зарос, второй час — комары искусали, ни одной поклёвки. Видно, неловко руку держит, неумеючи.
Тут из малинника шорох. Выезжает на поляну тот самый медвежонок-велосипедист. Лапы на руле, морда серьёзная. Остановился, прислонил велик к осине:
— Что, парень, пустой сидишь? Давай научу, а то так и будешь до вечера комаров кормить.

У Аркаши глаза круглые стали, рот открыл, кивнуть боится. Поправил медвежонок поплавок, грузило подтянул, двух жирных червей на крючок одним движением насадил и говорит:
— Вот теперь забрасывай вон туда, где воронка крутится.

Тут-то рыбалка и пошла самая настоящая! Леска зазвенела, удилище дугой. Аркаша только успевает блестящих окуньков да плотвичек из воды выдёргивать, а медвежонок тут как тут. Одной лапой рыбу снимает, шершавым языком облизывается, другой — аккуратно в сумку бросает, чтобы добыча в реку не упрыгала.

Наловили они слишком много. Отряхнул медвежонок мокрый нос и говорит:
— Дело сделано. Давай меняться: ты мне половину улова, а я тебе твоего железного коня обратно ворочу?
— Хорошо, — согласился Аркаша. — Только уговор: если тебе или друзьям твоим ещё покататься захочется, вы по старой сухой сосне три раза громко постучите. Я его сам вынесу, оставлю на крыльце.

Мишка довольно рыкнул, сгрёб рыбу когтистой лапой, да ушёл в лесную чащу, только ветки трещали. А Аркаша прыгнул в седло и помчался домой. Сумка с рыбой на руле висит, ветер в ушах свистит, счастливее ребёнка на всём белом свете не найти.

Приехал, выпрыгнул на крыльцо, кричит отцу:
— Папа, папа! Там такое было! Медведи говорящие, на велике ездят, меня рыбачить учили!
Афанасий внимательно выслушал, снял очки в тонкой оправе, протёр их краем рубахи. Достал из сундука толстую тетрадь в кожаном переплёте, вечное перо и каждое слово сына записал своим красивым учительским почерком. Понял писатель, что настоящее богатство — оно не в столице осталось, а здесь бегает, дышит полной грудью и чудеса своими руками творит.

После этого стал отец больше времени сыну уделять: вместе сети плести, звёзды над домом считал, сказки старинные пересказывал. Говорят, ту самую историю про первый улов Афанасий потом в книжку детскую издал.

А люди немногие знают, что: в глухих лесах Карелии, если долго сидеть тихо-тихо, можно услышать, как кто-то большой и сильный ровно три раза стучит по сухостоине. *Тук-тук-тук*. А спустя минуту долетает оттуда звонкий скрежет цепи и радостный смех. Это старый медведь катается, да забыл, с какой стороны на педаль нажимать.