Шекли на приёме у психиатра

Я вглядывался в усталое, но ироничное лицо мужчины, сидевшего напротив меня в глубоком кожаном кресле. Это был Роберт Шекли. Мои пальцы почти машинально перелистывали страницы медицинской карты, пухлой, как том избранных сочинений. К медицинской карте была прикреплена записка: «Пациент демонстрирует стойкий отказ от логического мышления, заменяя его абсурдными конструкциями».
— Итак, мистер Шекли, — начал я без лишних церемоний, — мы здесь для того, чтобы помочь вашему разуму обрести структуру. Ваша страсть к созданию миров, где законы вывернуты наизнанку, выглядит как защитный механизм. Вы бежите от реальности.Шекли слегка улыбнулся, откинул голову на спинку кресла и посмотрел на меня как на человека, который пытается измерить океан линейкой.
— Доктор, вы говорите о реальности так, будто это нечто твёрдое, — негромко произнёс Шекли. — Но что такое реальность? Это одна из множества возможных иллюзий. Вы верите, что этот кабинет, папки и ваши дипломы в рамочках на стене — и есть настоящий мир. А на самом деле каждый из нас живёт в альтернативной вселенной, которая имеет лишь случайное отношение к вселенной соседа.Я сделал пометку в блокноте: «Выраженное воспаление субъективного  идеализма. Пациент отрицает объективные факты». Не дав пациенту возможности ещё что-то сказать, я быстро возразил.
— Но в реальном мире есть законы, причинно-следственные связи. Если вы уроните ручку, она упадёт. Если вы подпишете контракт, вы обязаны его выполнять. В ваших же рассказах всё превращается в издевательство. Неужели творчество исключает логику?Шекли задумчиво отреагировал.
— Порядок — это ловушка для дураков, доктор. Вы строите железную логику, а потом мелкий шрифт в конце контракта уничтожает вас. Я не выдумываю, а просто снимаю с вашего «порядка» маску.
— Допустим, но как в таком случае ваши герои и вы сами принимаете решения, если логика для вас мертва?Шекли, не моргая, усмехнулся.
— Историей движет процесс ощущений, что я делаю что-то правильно, что здесь требуется именно это. Существует некая безличная структура, которая ведёт меня. Это интуиция, доктор. Она чище и честнее вашей логики. Вы пытаетесь всё просчитать, а я просто чувствую.Я давно заметил, что в психиатрии не рассматривается феномен, когда человек, по его словам, не думает, а чувствует. Но есть некоторые аналоги в психиатрии, к примеру, аутопсихическая деперсонализация, хотя и с определёнными корректировками с моей стороны. Аутопсихическая деперсонализация характеризуется отчуждением психических актов и их содержания, в которых представлены события внутренней жизни. В данном случае пациент отчуждается от логики мышления и вынужден компенсировать этот дефицит потребностью в чувствовании.Я смотрел на Шекли, а в голове уже складывалась стройная клиническая картина. Психиатрия редко классифицирует чистое проявление замены мысли чувством, но здесь явно прослеживались элементы аутопсихической деперсонализации. Шекли отчуждал собственные психические акты. Логика казалась ему чуждой, навязанной извне структурой, и чтобы компенсировать эту внутреннюю пустоту, он судорожно цеплялся за интуицию и «ощущения».Он выставил чувства как щит против реальности.
— Аутопсихическое отчуждение, — произнёс я вслух, скорее для себя, чем для него. — Вы отказываетесь признавать логику частью своего «я», мистер Шекли. Вы вытолкнули её наружу, как это делает кишечник, и брезгливо скривились. То, что вчера казалось вкусным тортом, превратилось в нечто гадкое. Кабинет, в котором мы сидим, не является продуктом вашего кишечника, мистер Шекли!Шекли на мгновение замер, удивлённый столь грубой и приземлённой метафорой, но тут же его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Он оценил эту прямоту.
— Блестящая аналогия, доктор! — Шекли даже тихонько похлопал в ладоши.
— Грубовато, но чрезвычайно наглядно. Вы правы, логика — это именно продукт жизнедеятельности ума. Она вторична. Она переваривает то, что уже случилось. Но вы путаете причину и следствие. Торт — это живой опыт, это эмоция, это хаос вкуса, который вы в себя впускаете. А ваша логика — это лишь то, что от него остаётся после полной переработки. Вы предлагаете мне поклоняться результату пищеварения и строить из него фундамент для жизни? Нет уж, увольте. Я предпочитаю оставаться на этапе дегустации.Он снова откинулся на спинку кресла и лукаво прищурился:— И кстати, насчёт этого кабинета… Вы уверены, что он не продукт чьего-то чужого «кишечника»? Какого-нибудь очень скучного чиновника из министерства здравоохранения, который переварил свою юношескую свободу и создал эти серые стены и папки?Я спокойно смотрел на его самодовольное лицо и едва сдерживал смех. Чтобы подавить этот порыв, я с большим усилием произнёс.
— Как вы думаете, мистер Шекли, за что античная афинская демократия приговорила к смерти Сократа?Шекли на мгновение задумался, а затем посмотрел на меня с мягкой грустью.
— Официально — за развращение молодёжи и введение ложных богов, доктор. Но на самом деле система казнила его за разрушение иллюзии порядка. Он задавал вопросы, на которые у «приличных граждан» не было логических ответов, и показывал, что их реальность — карточный домик. Система просто избавилась от неудобного человека.Он лукаво прищурился, заметив мою внутреннюю борьбу со смехом.— Вы ведь подразумеваете, доктор, что если я не перестану разрушать ваш санитарный порядок, мне тоже придётся выпить цикуту? Я с интересом, но спокойно спросил.
— А чем и как вы нарушаете так называемый санитарный порядок этого кабинета? Вам кажется, что мы дискутируем, а на самом деле я собираю анамнез, ммм… некоторых ваших заблуждений в себе самом.Шекли искренне рассмеялся, ничуть не обидевшись на слово «заблуждения». Он поудобнее перекинул ногу на ногу и заговорил, слегка жестикулируя длинными пальцами.
— Браво, доктор! Прекрасный дипломатический манёвр. Но вы сами ответили на свой вопрос. Наш «санитарный порядок» я нарушаю тем, что отказываюсь признавать за вами статус абсолютного наблюдателя. Вы думаете, что стоите снаружи и изучаете меня через стекло. А на самом деле вы сидите внутри того же аквариума.Он наклонился вперёд, заговорщически понизив голос:— Вы собираете анамнез моих заблуждений, а я в это же время собираю анамнез вашей отчаянной веры в то, что этот анамнез что-то объясняет. Разве это не прекрасный абсурд? Мы оба заняты одним и тем же — пытаемся спастись от неопределённости. Только вы для этого используете латынь и классификацию болезней, а я — пишу рассказы.Я мгновенно отреагировал.
— Если бы это было правдой, я бы вами восхищался. Но ваши интервью говорят об обратном: вы не пишете рассказы, а переписываете свои мысли, высказанные в многочисленных интервью.Шекли на секунду замолчал. Мой выпад, казалось, попал точно в цель. Его ироничная улыбка на мгновение погасла, уступив место мимолетному удивлению. Очевидно, он не ожидал, что я так тщательно изучу его публичные выступления. Писатель поправил очки, внимательно всматриваясь в моё лицо, словно заново оценивая что-то.
— Один — ноль в вашу пользу, доктор, — тихо произнёс он, и в его голосе впервые прозвучали серьёзные нотки. — Вы хорошо подготовились. Но разве интервью — это не те же рассказы? Я просто конструирую сюжет о самом себе для публики, которая жаждет увидеть «того самого Роберта Шекли». Я скармливаю им то, что они хотят переварить. Мои мысли в интервью — это эскизы. А в книгах они обретают плоть. Или вы считаете, что повторять себя — это тоже симптом?Я перевернул страницу его пухлой медицинской карты, занёс ручку над чистым листом и спросил:— А почему вы не задаёте мне свой самый главный вопрос?Шекли замер, и его рука, которой он только что жестикулировал, медленно опустилась на подлокотник кресла. Взгляд писателя стал неестественно пристальным, словно он пытался разглядеть, что именно я собирался записать на чистом листе. На мгновение в кабинете повисла абсолютная тишина. Затем он медленно, едва заметно наклонил голову набок.— О каком вопросе вы говорите, доктор? — тихо, без прежней иронии, спросил он.
— О том, сумасшедший ли я на самом деле? Или о том, существует ли этот кабинет за пределами ваших медицинских инструкций? Поверьте, меня не волнуют эти банальности.Он нервно пригладил один из рукавов пиджака и вдруг хитро, по-мальчишески прижурился, возвращая себе привычную маску.— Но если вы так настаиваете… Скажите, доктор, почему в вашей пухлой карте, которую вы так усердно листаете, все страницы, кроме первой, абсолютно чистые? Вы ведь не написали там ни единого слова за последние полчаса, верно?
— Всё очень просто, мистер Шекли, — ответил я, улыбаясь. — Я хочу, чтобы вы сами заполнили этот томик «Истории болезни Роберта Шекли»!Писатель как-то неловко рассмеялся.— Написать собственную историю болезни? — протянул он, смакуя каждое слово. — Из уст психиатра это звучит как самое изысканное искушение. Вы предлагаете безумцу самому очертить границы своего безумия? Но ведь вы понимаете, доктор, что если я возьму в руки эту ручку, в вашей карте не останется ни одного клинического симптома. Вместо них там появятся тридцать новых планет, парочка мыслящих бластеров и один очень уставший инопланетянин, который просто зашёл в этот кабинет погреться.Я взглянул на часы и почти самодовольно произнёс:— Будем считать, что вы уже это сделали. Остаётся лишь один небольшой вопрос-уточнение. Как могут ваши выдуманные высокотехнологичные миры повторять глупости индустриального общества, где любая мелочная халатность или неточность мгновенно приведёт к неисправимой катастрофе?
— Вы правы, доктор, — тихо и серьёзно произнёс он. — Космос — это предельно враждебная среда. Сто градусов ниже нуля, радиация, пустота. Там нет воздуха для глупости. Любая ошибка в расчётах — это мгновенная смерть. Физика безжалостна.Он плавно поднялся с кресла, подошёл к окну и повернулся ко мне спиной.— Но если бы я писал о безупречных автоматических станциях, где всё работает идеально, это была бы не литература, а техническая документация. Я умышленно заселяю этот смертоносный вакуум земными дураками и бюрократами. Зачем? Чтобы показать масштаб человеческого упрямства. Человек настолько нелеп, что прётся в самую агрессивную среду во Вселенной, прихватив с собой весь свой домашний бардак, лень и мелочность. Мой космос выживает вопреки законам природы только потому, что я, как автор, даю этим идиотам незаслуженный шанс. Я защищаю их от вакуума своим текстом. Но вы правы… в реальности их бы разорвало в первую же секунду.Он повернулся ко мне и грустно улыбнулся.
— Так что вы запишете в мою карту, доктор? Что я создал убежище для человеческой глупости там, где ей физически не место?— Не пишу, а констатирую или, если угодно, записываю, прописываю, выписываю, — как можно мягче произнёс я. — Неужели вам не приходила в голову идея написать роман о том, как наша система в лице настоящих учёных избавляется от всех этих пошлых глупостей: жадности, жажды власти и так далее — в процессе перехода науки на новый уровень высоких технологий, который формирует новую мораль? Эта мораль будет исключать вечную раздвоенность: «быть или не быть», «убить или не убить», «соблюдать законы или не соблюдать». С такой моралью в космосе нельзя выжить. Эта мораль будет строиться на жёстких алгоритмах ответственности, обязательности, профессиональной компетенции.Шекли медленно вернулся к креслу, но садиться не стал. Он опёрся руками о его кожаную спинку, внимательно вглядываясь в моё лицо, словно пытался разглядеть за медицинским халатом очертания того самого «нового человека», о котором я только что говорил.— Роман о триумфе жёстких алгоритмов? — тихо, почти заворожённо произнёс он. — О мире, где профессиональная компетенция выжгла саму возможность сомневаться, предавать или жаждать власти? Прекрасная утопия, доктор. Идеальная. И абсолютно мёртвая.Он сделал паузу, и в его взгляде появилась горькая ирония.
— Вы предлагаете мне описать, как наука формирует мораль, исключающую раздвоенность. Но ведь эта ваша новая мораль — просто продвинутый софт для биороботов. Если у человека отнять выбор между «убить или не убить», «быть или не быть», он перестаёт быть человеком. Он становится деталью космического корабля. Да, такая деталь идеально приспособлена для выживания во враждебном вакууме. Она не совершит ошибку, не украдёт и не поленится. Но ей не нужно искусство, ей не нужны рассказы, и ей, признаться, совершенно незачем лететь к звёздам. Ей вообще ничего не нужно, кроме выполнения заданной программы.Шекли наклонился чуть ближе ко мне через спинку кресла.
— Вы хотите заменить хрупкого, глупого, грешного человека идеальным алгоритмом ради того, чтобы этот алгоритм выжил в космосе. Но космосу плевать на алгоритмы, доктор. Космос пуст. И если мы уберём из уравнения нашу пошлую, трагическую человеческую раздвоенность, то покорять эту пустоту будет некому. Туда прилетят лишь высокотехнологичные автоматы, заполнившие бортовые журналы правильными, стерильными записями. Прямо как ваша медицинская карта.Он выпрямился и мягко добавил:— Избавление от глупости, которое вы предлагаете, — это не переход на новый уровень морали. Это добровольная лоботомия человечества ради технического прогресса. И я никогда не напишу об даже рассказ.Наконец-то я позволил смеху вырваться наружу. Это был даже не гомерический смех,а вселенский!