Москва и Петербург два способа художественного мыш

         Размышления вслед за Михаилом Казиником

Меня поразило своей неординарностью эссе Михаила Казиника «О, город мой неуловимый…».

Потрясающе уже само название. Оно отсылает к Блоку, к строке из «Возмездия», — к Петербургу ирреальному, зыбкому, почти призрачному, существующему одновременно в камне и тумане, в реальности и воображении, в настоящем и памяти.

«О, город мой неуловимый…» Что может быть точнее сказано о Петербурге?

Казалось бы, трудно представить себе город более материальный: гранит, чугун, каменные набережные, тяжёлые Атланты, строгие фасады, прямая перспектива проспектов, шпили, пронзающие низкое северное небо.
И одновременно — город неуловимый. Город, отражённый в воде, растворённый в белой ночи, исчезающий в дождевой дымке, меняющий свои очертания вместе с памятью человека.

Я читал Казиника с восхищением ещё и потому, что за его наблюдениями о двух русских столицах вдруг увидел нечто очень близкое собственному ощущению Петербурга. Некоторые мысли, которые прежде существовали для меня скорее интуитивно — в стихах, воспоминаниях, отдельных образах, — неожиданно обрели формулу.

И, пожалуй, самым поразительным для меня стало различие между двумя русскими столицами, выраженное почти афористически: «Москва — столпотворенье, Петербург — задумчивость».

Мне эта формула кажется значительно глубже обычного противопоставления двух городов. За ней — два темперамента, две системы координат, два способа художественного мышления.

Есть города, в которых человек живёт. Есть города, которыми он любуется. И есть города, которые постепенно переселяются в человека и становятся частью его характера, памяти, речи — едва ли не способом думать и чувствовать.
Петербург для меня именно такой город.

Москва складывалась, разрасталась, поглощала окрестности, петляла переулками, подчиняясь естественному движению жизни.

Петербург был задуман. Замысел предшествовал городу.
Воля Петра сначала провела линию — и только потом по этой линии пошли люди. Возникли перспективы проспектов, каналы, мосты, площади, ансамбли. Пространство оказалось организовано почти как художественное произведение.

Может быть, поэтому петербуржец с детства невольно привыкает к композиции, к линии, к детали, к паузе, к необходимости всматриваться...

Я понял это очень поздно.

В детстве человек вообще редко осознаёт красоту места, в котором ему выпало родиться. Дом — просто дом. Двор — это двор. Трамвай — средство добраться куда-нибудь. Фасады, решётки, мосты, шпили существуют вокруг тебя так же естественно, как воздух.

Чтобы увидеть родной город, иногда надо сначала из него уехать, а потом вернуться. В первый раз "я вернулся в мой город" — навеки родной, но уже малознакомый — через шестнадцать лет...

Именно тогда родились многие мои петербургские стихи. И сейчас мне особенно интересно прочитать их рядом с мыслью Михаила Казиника.

Наверное, наиболее чисто петербургское ощущение оказалось выражено в моих «Осколках памяти»:

Петра смиренье,
в веках застывшая Нева,
Оград томленье,
отважность каменного льва,
Рассвета влажность,
пробитый шпилем тучи плед,
Соборов важность,
кабриолета свежий след.

Здесь почти ничего не происходит — и одновременно происходит всё.

В стихотворении нет ни одного личного, спрягаемого глагола. Никто никуда не идёт, никто ничего не рассказывает, не объясняет, не вспоминает.
Но Петербург живёт: Нева застыла в веках. Шпиль пронзает облако. Где-то только что прошёл кабриолет. Каменный лев готов к прыжку. Утро влажно. Ограды словно способны томиться.
Действие оказалось растворено в самих предметах.

Пожалуй, это и есть один из способов петербургского мышления: не рассказать о городе, а дать ему проявиться через детали.

Следующая строфа продолжает эту почти неподвижную прогулку:
Стрела проспекта,
мостов чугунных кружева,
Сирени ветка,
зелёной бронзы старина,
Театров звуки
и перламутровый лорнет,
Поэта муки
и ненавязчивый сонет.

«Стрела»: проспект не просто прям — он направлен... На шпиль!

Петербург вообще весь состоит из направлений: перспектива улицы уводит взгляд вдаль, шпиль — вверх, мост соединяет берега, а канал заставляет взгляд следовать за водой.
Но рядом с геометрией — «сирени ветка», с холодной бронзой — театральный звук, с архитектурой — лорнет, с городом — поэт.
Так Петербург перестаёт быть собранием зданий и превращается в стиль существования. И даже «поэта муки» здесь оказываются столь же естественной частью городского пейзажа, как мосты и проспекты.

Это уже Петербург не географический, а литературный, Петербург, в котором человек идёт по улице и одновременно невольно идёт по страницам Пушкина, Гоголя, Достоевского, Блока, Ахматовой.
А дальше время словно отступает ещё на шаг:
Прелестниц бывших
ещё неотразимый шарм,
Салонов пышность,
игривое “cherchez la femme”,
И шёпот тайный,
мазурки выход на паркет,
И стол игральный,
квартет, записка и корнет…

Обратите внимание: людей почти уже нет. Остались следы их присутствия: шёпот, записка, лорнет, корнет, карточный стол, мазурка, шарм давно исчезнувших красавиц...
И всё это продолжает существовать.
Вот почему стихотворение называется «Осколки памяти».

Это не последовательный рассказ о Петербурге. Память вообще редко рассказывает последовательно. Она выбрасывает отдельные изображения: решётка, мост, профиль, музыка, запах сирени, движение руки... Каждый такой образ — осколок!
Но из осколков вдруг собирается целая эпоха, и последняя строфа ещё сильнее подчёркивает это:
Очарованье
и пересуды давних лет,
В любви признанье
и данный смолоду обет,
Круженье вальса,
волна блестящих эполет,
Движенье пальца
и конь, гарцующий вослед.

Стихотворение лишено глагольного рассказа — но сколько в нём динамики: круженье, волна, движенье, гарцующий конь.
Получается удивительный парадокс: личных глаголов нет, а движения сколько угодно.
Петербург не действует — он вспоминается, и воспоминание оказывается живее действия.

Мне кажется, именно здесь мои стихи особенно близко подходят к казиниковскому слову «задумчивость».
Задумчивость ведь не означает неподвижности. Напротив: внешне человек может стоять у окна, а внутри него проносится целая жизнь.

Таков и Петербург «Осколков памяти»: он застыл — и движется, исчез — и существует, принадлежит истории — и остаётся сегодняшним.

Но Петербург моей памяти не всегда прекрасен.
Любимый город даёт человеку право не только восхищаться им. На него можно сердиться. Ему можно предъявить счёт.
Иногда — даже проклясть.

В 1993 году в кафе на Невском проспекте ко мне подошёл ребёнок и спросил: «Дяденька, можно я с Вашей тарелки доем?»

Эту фразу я, вероятно, не забуду никогда.

Так появилось «Второе прощание». Вокруг был всё тот же Петербург. Те же архитектурные символы, которые в «Осколках памяти» наполнены гармонией и изяществом. Но теперь они увидены иначе:
Зарыв таланты,
Оставив прежнюю мечту,
Стоят Атланты
И смотрят душам в пустоту.

А затем:
Кариатиды
Античный профиль огляну,
Прощу обиды,
Замру на миг…
И прокляну.

Мне важно сегодня сказать: я проклинал не Петербург. Нельзя проклясть то, что является частью тебя самого. Я проклинал страшное несоответствие между культурой города и человеческой реальностью, которую увидел в тот момент.

Вот Атланты. Вот кариатиды. Вот Невский. Вот город Пушкина, Эрмитажа, музыки, архитектуры.
И рядом — ребёнок, просящий разрешения доесть с чужой тарелки.
Что может быть страшнее такого контраста?

В «Осколках памяти» камень хранит красоту.
Во «Втором прощании» тот же камень становится свидетелем.

Атланты уже не просто архитектурная деталь. Они смотрят «душам в пустоту».
И мне кажется, что именно здесь появляется ещё одно измерение Петербурга: Петербург — не только эстетическая система. Он ещё и нравственная мера.

Чем выше культура, тем болезненнее её падение. Чем прекраснее форма, тем заметнее безобразие человеческого существования рядом с ней.

Возможно, поэтому Петербург воспитал во мне не только любовь к архитектуре и слову, но и некоторое представление о человеческом поведении.
Я писал:
Как Петербург во мне звучит
Особым стилем поведенья!..

А дальше вспоминал отца — его почти старомодное отношение к этикету, чести, достоинству, манере держаться:
Он чтил строжайше этикет —
Все тонкости придворных правил…

И ещё:
Умел при ссоре честь блюсти,
Являя благородства глянец.

Для меня сегодня это тоже Петербург. Не только Адмиралтейская игла, не только «мостов чугунных кружева», не только «перламутровый лорнет».
Петербург — это ещё и определённое требование к человеку: к его речи, к его жесту, к его способности уважать другого, к его чувству меры.

Можно отреставрировать старый фасад. Гораздо труднее отреставрировать исчезающий стиль человеческого поведения.

И здесь я снова возвращаюсь к Казинику. Он говорит о Петербурге как об особом художественном сознании.

Мне хочется продолжить эту мысль: Если город действительно способен формировать способ художественного мышления, то его произведением становится не только архитектура. Его произведением становится человек!

«Петербургские дома» для меня потому и дома, а не просто памятники архитектуры, что за их стенами формировалась человеческая жизнь.

В какой-то момент я написал: «Здесь же — детство, и ветер, и русская речь…»
И, пожалуй, этими словами для меня заканчивается география. Потому что дальше начинается судьба.

Можно жить в другом государстве, на другом берегу океана.
Можно десятилетиями не видеть Невы.
Но если город однажды вошёл в человека достаточно глубоко, он перестаёт зависеть от расстояния.
Он остаётся в интонации. В памяти. В отношении к слову. В неожиданной боли от старой фотографии.
В способности узнать по одному изгибу решётки — Петербург.

В нескольких словах:
«Петра смиренье,
в веках застывшая Нева…» — И вдруг целый город уже перед глазами.

Поэтому казиниковская формула — «Москва — столпотворенье, Петербург — задумчивость» — кажется мне удивительно точной.

Но я позволил бы себе добавить к ней ещё несколько слов: Москва и Петербург — действительно два способа художественного мышления. А для человека, рождённого в Петербурге, существует ещё одно превращение: сначала город вокруг тебя, потом город вдали от тебя, а затем — город, естественным образом живущий внутри тебя.

И тогда Петербург уже не только место, где ты когда-то жил. Он — память, вкус, боль, красота, мера!

Он — тот самый «пробитый шпилем тучи плед», «стрела проспекта», «сирени ветка», «движенье пальца» и «конь, гарцующий вослед» — осколки, из которых каким-то чудом снова и снова складывается целое: Петербург!