Воскресенский, или воскресение души. Глава 25

Глава 25. Побои.

Июль 2017 года. Квартира в новостройке на втором этаже — светлая, с обычными окнами, которую они взяли в ипотеку два года назад. Тогда она казалась началом новой жизни. Теперь стены, которые должны были стать родными, давили. Внутри — скромная, но уютная мебель, которую выбирали вместе, светлые шторы, на подоконниках — цветы.

На кухне — чистота, но напряжение в воздухе висело такое густое, что трудно дышать.

Катя упала на пол от сильного удара кулаком. Голова ударилась о кафель, перед глазами поплыли круги. Белоснежный пол покрылся каплями крови. Она лежала, не в силах пошевелиться — не только от телесной боли, но и от той, что годами копилась внутри.

— Ты сама виновата, сука! — закричал Герман Разумовский, швырнув кружку. Осколки разлетелись по всему кафелю, зазвенев, как цепи. — Это ты меня довела, дрянь!

Герман был высоким, грузным, с обвисшими боками и большим животом, выпирающим из-под чистой футболки. Лицо его было обычным, ничем не примечательным — такие лица не запоминаются. Но глаза — бешеные, налитые кровью, без единой мысли, кроме злобы.

Он вышел на балкон, сорвал с верёвки мокрый пододеяльник и вернулся.

Катя подняла голову. Он подошёл и начал хлестать её по лицу мокрой тканью — раз за разом, без жалости. Она прикрывала лицо руками, но удары сыпались на кисти, на плечи, на голову.

— Я больше не буду! Прости меня! — с мольбой сказала Луговская. Сердце её колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

— Молчи, тварь! — зарычал он, не останавливаясь.

Когда Герман закончил с лицом, отбросил пододеяльник в сторону. Но не успокоился. Он подошёл ближе и с размаху ударил её ногой по животу.

Катя закричала — не от боли, а от ужаса. Свернулась калачиком, закрывая голову руками.

— Сдохни, тварь! — заорал он, но новый удар не последовал.

Разумовский стоял над ней, тяжело дыша, глаза его горели безумием.

— В следующий раз будешь знать, как мне перечить! — сказал он спокойно и, развернувшись, отошёл к окну.

Причиной наказания стала простая губка для посуды, которую Катя забыла переложить из умывальника в подставку. Губка была чистой — просто лежала не на том месте. Это стало поводом для приступа ярости.

— Ещё раз такое повторится — я тебя прикончу! — бросил он, уже стоя в дверях, и захлопнул дверь так, что задрожали стены.

Екатерина, собрав всю волю, поднялась на колени, потом медленно встала. Из носа текла кровь, пачкая белую футболку. Голова кружилась, тело дрожало мелкой дрожью. Живот болел от удара, но она держалась.

Она добрела до ванной. Зажгла свет. Подошла к зеркалу — и ужаснулась.

Лицо было в ссадинах, губа разбита, под глазом — уже расплывался синяк. Из носа всё ещё сочилась кровь. Она зажала крылья носа, остановила кровотечение, смыла красные разводы с лица.

— Больше я не буду грушей для битья, — сказала она своему отражению. — Не позволю ему.

Слёзы хлынули рекой.

Обрабатывая раны, она вспомнила, как два года назад он ударил её ногой по лицу в приступе ревности. Тогда она собрала вещи и ушла. Он нашёл её, умолял, клялся, что больше не повторится.

— Какая же я дура, что поверила, — прошептала она, снимая окровавленную футболку и юбку и выбрасывая их в мусорное ведро.

На кухне она включила пылесос и начала собирать мелкие осколки.

— Нельзя верить тем, кто склонен к садизму, — крикнула она, но пылесос заглушил её слова. — Кто поднял руку однажды — будет бить снова.

Два года иллюзорного покоя — и снова побои. На этот раз — сильнее.

Собрав осколки своей семейной жизни, она пошла в спальню, достала чемодан из-под дивана и начала укладывать вещи.


Вернулся Герман.

— Ты что делаешь? — спросил он, не веря своим глазам.

— Я ухожу от тебя, — ответила Катя, не поднимая головы.

— Бросаешь меня, ****ь? — его голос стал ледяным. Кулаки сжались.

— Я не ****ь, — твёрдо сказала она.

— Это мой чемодан! — заорал он, подскочил к ней и ударил её чемоданом с такой силой, что она отлетела к стене и упала.

— Тебе нужно лечиться, — прошептала Катя, лёжа на полу.

Разумовский начал выкидывать вещи из чемодана, разбрасывая их по всей комнате. Потом подошёл к шкафу, снял с вешалок её платья, куртки, пальто — и потащил к входной двери.

Выбросив всё в коридор, вернулся, схватил её за шиворот, поволок к двери и вышвырнул на грязный пол подъезда.

— Ты ещё приползёшь ко мне! Будешь умолять! — бросил Герман и захлопнул дверь.

Ладонями она уткнулась в холодный, грязный пол. Тело сотрясалось от страха и холода.


Она поднялась и постучала к соседке.

Дверь открыла Вера Степановна Рождественская — невысокая, сухонькая старушка с седыми, аккуратно уложенными волосами. На ней был простой домашний халат. Глаза её — умные, добрые, видевшие многое в жизни — сразу заметили неладное.

— Вера Степановна, одолжите, пожалуйста, пакеты, — попросила Катя, опустив голову, пытаясь скрыть побои.

Рождественская ушла на кухню, через минуту вернулась с пачкой пакетов.

— Катюша, что случилось? — ужаснулась она, увидев её лицо.

— Всё хорошо, не беспокойтесь, — ответила Катя.

— Опять? — спросила Вера Степановна, и в голосе её прозвучала горечь. — Я ведь ещё два года назад видела у тебя синяки. Думала, всё прошло. А он…

— Я ушла от мужа. Хватит! — сказала Луговская твёрдо.

— Правильно, Катя, — соседка выглянула в коридор. — А почему твои вещи разбросаны?

— Герман разбросал, — ответила она.

— Господи… — соседка перекрестилась. — Он у тебя психопат.

— Вы верно сказали, Вера Степановна, хотя и без медицинского образования, — горько усмехнулась Луговская. — Я врач — и то не сразу увидела. Были красные флаги, но я их игнорировала. Списала на сложный характер.

— Беги, Катюша, от него и не оборачивайся, — посоветовала Вера Степановна.

— Придёт время — и бумеранг к нему вернётся, — сказала Катя с надеждой.

— Да, доченька. Зло наказуемо. Рано или поздно расплата настигнет.

Добрая соседка помогла вынести пакеты с вещами на улицу. Катя вызвала такси.

— Больше никому не позволю себя унижать, оскорблять. Никому! — сказала Луговская, вытирая слёзы. — Лучше быть одной.

— Правильно, Катюша, — поддержала соседка. — А ты куда поедешь?

— Сниму комнату в гостинице на несколько дней, — ответила Катя. — Хорошо, что немного денег от зарплаты осталось. Не всё он успел забрать.

— Возьми пять тысяч, — Вера Степановна достала из кармана халата купюру.

— Не надо, — покачала головой Катя.

— Возьми, доченька, пригодятся. Когда сможешь — вернёшь.

— Спасибо вам за вашу доброту, — Катя обняла её.

— Береги себя, доченька, — ответила соседка.

Подъехало такси. Вера Степановна помогла загрузить пакеты в багажник.

Катя села в машину. Водитель тронулся.

Она смотрела в окно на удаляющийся дом — их общую квартиру, взятую в ипотеку, которая должна была стать крепостью, а стала тюрьмой. Чувствовала, как прошлая жизнь — полная страха и унижений — остаётся позади. Впереди была неизвестность.Никто больше не поднимет на неё руку. Даже если придётся умереть.
Вера Степановна стояла на тротуаре, крестила уезжающую машину.

— Пусть тебя Богородица хранит, — прошептала она.