Воскресенский, или воскресение души. Глава 24

Глава 24. Первая ночь

Преображенский три часа сидел на коляске возле старой двери Катиной квартиры. Он слышал за дверью её шаги, чувствовал её дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук разносится по всему подъезду. Он уже несколько раз поднимал руку — и каждый раз опускал. Пальцы дрожали.

— Какой же я трус, — прошептал он, и голос растворился в сырой тишине обшарпанного подъезда, где пахло кошками и старой краской.

Дверь распахнулась сама.

На пороге стояла Катя — в длинной футболке, почти до колен, с растрёпанными тёмными волосами, рассыпавшимися по плечам. Без макияжа, сонная, но живая. Она смотрела на него, прищурившись, и в этом взгляде смешались удивление, настороженность и что-то тёплое.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она резко, но голос дрогнул.

— Не знаю, — ответил он, опуская голову. — Три часа сижу. И не решаюсь постучать. Прости.

— Преображенский, как же вы бросили своё высшее общество и пожаловали к простым смертным? — в её голосе зазвенела ирония.

— Не язви, Катя, — он сжал подлокотники коляски. — Я пытаюсь просить прощения.

— Ты не у меня проси, — перебила она, и взгляд стал твёрже. — А у детей-инвалидов, у их родителей. Им так тяжело, а такие звери, как ты, не дают им даже надежды. — Она замолчала, заметив, как дёрнулось его лицо.

— Наконец ты сказала правду обо мне, — с горечью произнёс он.

— Володя, как ты мог? — голос дрогнул. — Обидеть беззащитных? Как ты посмел?

Она отвела взгляд, чтобы он не заметил слёз, но он заметил. Она стояла перед ним — хрупкая, растрёпанная, но несгибаемая.

— Я пойду, — он развернул коляску. — Не хочу тебя тревожить. Ты права. Я — плохой человек.

— Ты будешь чай? — спросила она вдруг, не оборачиваясь.

Он замер. Её голос прозвучал тихо, но в нём не было жалости — только что-то другое, чему он не мог найти названия.

— Да, — ответил он быстро, боясь, что она передумает.

Она открыла дверь настежь. Он заехал внутрь — и мир переменился.

Квартира была маленькой, но уютной. Пахло сушёными травами, деревом и яблоками. На подоконнике стояла фиалка, лиловая, с бархатными лепестками, такая же нежная, как сама Катя. Стол покрывала вышитая клеёнка с узором из васильков, на стене висела деревянная полка с глиняными горшочками. В углу стояла корзина с вязаньем, из которой выглядывал пушистый край будущего шарфа. На плите — старый эмалированный чайник с отбитым краешком.

— У тебя так уютно, Катя, — сказал он тихо, оглядываясь. — Я не хочу уходить.

Она замерла, выпрямилась.

— Я не про сегодня, — добавил он. — Вообще не хочу уходить.

Катя смутилась, отвела взгляд, открыла ящик кухонного шкафа. Пять лет одиночества, в котором она пряталась от прошлого, от унижений бывшего мужа. Она никого не впускала.

— Где же они? — бормотала она, перебирая ложки.

Владимир сидел в коляске и любовался ею: как она искала чай, как хмурилась, когда что-то не находила.

Она почувствовала его взгляд, обернулась — и покраснела, уткнувшись в ящик.

— Домовой, хватит шутить! Верни чай на место, — пошутила она, поднимая пакетик, как победный трофей.

— Подойди ко мне, — попросил Владимир.

— Зачем? — она притворно нахмурилась.

— Прошу, подойди.

Она поставила пакетик на столешницу и шагнула к нему. Владимир взял её маленькую ладонь, поцеловал и прижал к своей щеке. Секунду она помедлила — а потом, не говоря ни слова, села к нему на колени. Пальцы её дрожали.

— Ты чего? — спросил он, касаясь её подбородка.

— Боюсь, — призналась она, не поднимая глаз.

— Меня?

— Себя, — прошептала она.

Он обнял её, притянул ближе, поцеловал сначала робко, потом смелее — так, как будто пробовал на вкус, боясь, что она исчезнет.

— Я хочу тебя, — прошептал он.

Катя подняла на него глаза — долгий, изучающий взгляд.

— Я тебе не противен? — спросил он, и в голосе мелькнула уязвимость.

— Нет, — она провела ладонью по его щеке. — Я тоже тебя хочу.

Он замер, не веря.

— Ты уверена, Катенька?

— Да, — сказала она просто, как о чём-то давно решённом.

Она встала, протянула ему руку. Он взял её, и они пошли в спальню.

В спальне было тихо. Светлое покрывало с вышитыми цветами, старый шкаф, занавески, пропускающие лунный свет. Она помогла ему подъехать к кровати. Владимир пересел с коляски на кровать кряхтя и неуклюже. Она не помогала — только смотрела с такой нежностью, что он перестал стесняться. Она начала расстёгивать его рубашку, он смутился — отвёл глаза, сжал край коляски.

— Я не знаю, смогу ли…

— Всё будет хорошо, — сказала она мягко. — Расслабься.

Он обнял её, притянул к себе. Начал целовать сначала губы — долго, нежно, с паузами, будто пробуя на вкус. Потом опустился ниже, оставляя следы от поцелуев на шее, ключицах, на грудях, касаясь губами осторожно, словно боялся сделать больно. Катя выдохнула — тихо, со всхлипом. Он целовал её лицо — щёки, веки, уголки губ, потом плавно перешёл на живот — мягкими, едва заметными поцелуями. Она не говорила ни слова. Только гладила его по голове, запуская пальцы в его белокурые волосы.

— Повернись, — попросил он, и голос дрогнул от нежности.

Она послушалась. Он вошёл в неё медленно, плавно, боясь причинить боль. Она замерла на мгновение.

— Что? — встревожился он.

— Ничего, — она смущённо улыбнулась, пряча глаза. — Просто давно не было.

Он начал двигаться медленно, поглаживая её по спине, словно касался самого дорогого, что у него есть.

— Тебе хорошо, Катенька?

— Очень, — выдохнула она, прильнув к нему. — Мне очень хорошо.

Они лежали молча. Ночь обнимала их тишиной. Он гладил её по спине, она — его по руке. За окном проехала редкая машина, где-то далеко залаяла собака, а здесь, в этой маленькой комнате, было светло, как будто сам воздух светился изнутри.

— Я не знал, что так бывает, — сказал он тихо.

— Как — так? — спросила она, поднимая голову и заглядывая ему в глаза.

— Чтобы хорошо. По-настоящему, — ответил он, касаясь губами её виска.

— Я тоже, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Не знала, что можно нежно и бережно.

— Значит, мы оба учимся, — он улыбнулся, и в голосе потеплело.

Несколько минут они лежали молча, гладя друг друга, наслаждаясь тишиной и тем, что никто не спешит.

— Володя, о чём задумался? — спросила она, подув ему в лицо.

— О детстве, — ответил он и вдруг стал серьёзным. — Я был добрым мальчиком. Оберегал маму. Помогал ей.

— А где она сейчас? — осторожно спросила Катя.

— Умерла, когда мне было девять, — сказал он, и голос дрогнул.

— Прости, — она провела пальцами по его щеке.

— Не надо. Когда она была жива — это было лучшее время. А потом что-то сломалось. Я не заметил, как стал тем, кем стал.

— Но ты же видишь это, — мягко возразила она. — Значит, не всё потеряно.

— Не замёрзла? — он накинул на неё одеяло.

— На улице лето, — она тихо рассмеялась. — Ты ещё скажи, что я простужусь.

Владимир посмотрел на неё, и его лицо вдруг осветилось улыбкой — не той холодной, дежурной, которую он носил годами, а искренней, почти забытой, детской. Глаза потеплели, в них мелькнул тот самый свет, который, наверное, был у него в детстве, до того как мир научил его быть колючим.

— Нет, — сказал он мягко, с неожиданной теплотой. — Я просто рад, что ты есть.

— Да, тебе повезло, — ответила она с улыбкой.

— Отец всё время пропадал на работе, я был предоставлен себе. Потом у него появилась другая семья, и я стал лишним.

— Ты обижен на него? — спросила Катя, внимательно глядя ему в глаза.

— Нет, — он горько усмехнулся. — На мёртвых не обижаются. Он умер несколько лет назад.

— Мне жаль, Володя, — она сжала его ладонь.

— Я думал, что никому не нужен, пока не встретил тебя.

— Хорошо, что мы встретились, — сказала она тихо, и в голосе звучала такая нежность, что у него перехватило дыхание.

— Теперь ты моя навечно, — ответил он, прижимая её к себе.

— А у тебя есть братья, сёстры? — спросила она, устраиваясь поудобнее у него на груди.

— Есть сестра. От второго брака отца. Но мы почти не общаемся.

— Почему?

— Так получилось, — он вздохнул. — Всё хочешь знать? — он улыбнулся, стараясь перевести разговор в шутку.

— Хочу, чтобы у нас не было тайн, — она начала легко щекотать его.

— Катюша, перестань! — он засмеялся, пытаясь перехватить её руку. — Я сейчас умру от смеха!

— Тогда рассказывай всё, — она остановилась, но пальцы остались на его груди.

— Больше никаких тайн, — ответил он серьёзно, но в памяти на мгновение всплыла Тихомирова. Он отогнал видение, как дурной сон, и прижал Катю крепче.

Они лежали в тишине, слушая дыхание друг друга. Владимир гладил её по спине, чувствуя, как она постепенно расслабляется. Он уже думал, что она засыпает, когда она вдруг спросила:

— А ты не хочешь узнать что-то обо мне?

— Хочу, — ответил он, чуть удивившись. — Но я не спрашиваю, потому что знаю: когда захочешь — сама расскажешь.

Катя помолчала, потом повернулась к нему и посмотрела в глаза.

— У меня есть мама. Она там, где война. И она не может приехать, — голос её дрогнул, но она сдержалась. — Мы общаемся по телефону, когда есть возможность. Я слышу её голос, и это держит меня на плаву. Но я… я скучаю. Очень.

Владимир молчал, не перебивая.

— Ещё у меня есть старший брат Андрей. Он живёт в Томске, далеко. Он зовёт меня к себе, но я пока не готова. А младший брат Алексей — священник. Он помогает маме, и мне от этого спокойно на душе, что она не одна. Но всё равно… я одна здесь, — она замолчала, и в голосе её была такая тихая, привычная усталость, что Владимир сжал её в объятиях.

— Ты не одна, — сказал он твёрдо. — Теперь я рядом.

Она ничего не ответила, только прижалась к нему крепче и закрыла глаза.

Её дыхание становилось ровным. Она засыпала у него на груди. Он смотрел в потолок, слушая, как бьётся её сердце, и думал: «Всё, что было до тебя, больше не имеет значения».

Катя вздрогнула. Тело напряглось, пальцы вцепились в его руку с такой силой, что он почувствовал боль. Она застонала, забилась, закричала — глухо, рвано, страшно, как будто кто-то душил её во сне.

— Нет! Не надо! Я больше не буду! — голос сорвался на крик. — Герман, пожалуйста, не надо!

Она проснулась вся в поту, с бешено колотящимся сердцем, с широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— Тише, тише, Катюша, — Владимир притянул её к себе, обхватил руками, гладил по спине, по волосам, по плечам, стараясь унять дрожь, которая била её крупной дрожью. — Я рядом. Ты в безопасности.

Она уткнулась лицом ему в грудь, тяжело дышала, пальцы судорожно сжимали его рубашку, будто боялась, что он исчезнет.

— Ты кричала, — сказал он мягко, касаясь губами её макушки. — Ты звала какого-то Германа. Что он тебе сделал, Катенька?

Она молчала, дрожа всем телом. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их.

— Это просто сон, — наконец прошептала она. — Просто дурной сон.

— Ты не будешь врать мне? — спросил он, чуть отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты кричала так, как будто тебя убивали.

— Не сейчас, — она покачала головой, и голос дрогнул. — Не сегодня, Володя. Пожалуйста, просто обними меня.

Он не стал спрашивать. Он просто притянул её к себе, обнял крепко.

— Всё, что было до меня, — сказал он в темноту, — я не знаю, что тебе сделали. Но знай: теперь я за тебя в ответе. Я не дам тебя никому в обиду. Никому, Катя. Слышишь?

Она всхлипнула и прижалась к нему ещё сильнее.

— Ты такой собственник, — прошептала она с лёгкой, сквозь слёзы, улыбкой.

— Собственник и ревнивец, — согласился он, целуя её в висок. — Смирись.

Она не ответила. Только вздохнула глубоко и закрыла глаза. Его руки продолжали гладить её по спине, успокаивая, согревая, обещая защиту.

За окном начинался рассвет — розоватый, робкий, но уже обещающий новый день.