Воскресенский, или воскресение души. Глава 22

Глава 22. Ты мой человек

Солнце клонилось к закату, окрашивая стены дома престарелых в тёплый золотистый цвет. Рабочий день подходил к концу. Сотрудники разъезжались по домам, в коридорах становилось тише. На ночное дежурство оставались только несколько человек.

Среди них была терапевт Светлана Викторовна Вяземская — женщина лет сорока пяти, среднего роста, с мягкими чертами лица и добрыми лучистыми глазами. Светлые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбивались, придавая ей уютный, домашний вид. Полнота не портила её — напротив, придавала шарм и ту особенную женственность, которая не зависит от моды и возраста. Двигалась она плавно, неторопливо, как будто каждое движение было наполнено внутренним спокойствием. Говорила мягко, но с лукавинкой — так, что собеседник невольно улыбался.

Трудоголик по натуре, старики и коллеги обожали её за умение шутить, за доброту и за то, что она никогда не повышала голоса, даже когда кто-то из подопечных капризничал.

Екатерина выходила из своего кабинета, заперла дверь на ключ. Вяземская как раз проходила мимо — с папкой в руках, в белом халате.

— Остаётесь на ночное дежурство, Светлана Викторовна? — улыбнулась Луговская.

— Да, Екатерина Сергеевна, буду нести боевой пост, — ответила та звонким, чуть певучим голосом. — Сапову снова поить валерьянкой. На неё хорошо действует, как на кошек.

— Верно, Маргарита Владимировна — женщина чуткая, с большим жизненным опытом, — вздохнула Екатерина. — Там валерьянкой одной не обойдёшься. Она в мою смену требовала, чтобы я коньяк ей принесла.

Светлана Викторовна улыбнулась одними глазами.

— Сапова — уникальный человек, — сказала она негромко. — И не только она. — Вяземская оглянулась по сторонам, словно проверяя, нет ли кого поблизости, и доверительно понизила голос: — Мне по секрету Борис Петрович рассказал, что вам сегодня шикарный букет роз подарил таинственный незнакомец.

— Если Борис Петрович сказал «по секрету», — рассмеялась Екатерина, — значит, все сотрудники и старики уже в курсе моей личной жизни.

— Не буду лезть к вам с расспросами, Екатерина Сергеевна, — женщина мягко коснулась её руки. — Но скажу одно: я рада за вас. Вы красивая женщина, вам пора замуж, ребёнка родить.

— Выйти замуж — не напасть, лишь бы замуж не пропасть, — с иронией ответила Луговская. — Не успел знакомый цветы подарить, а меня уже замуж выдают.

— Борис Петрович сделал вывод, что такой роскошный букет дарят только тогда, когда предложение руки и сердца не за горами, — сказала Светлана Викторовна и мило улыбнулась, чуть склонив голову к плечу.

— Когда буду выходить замуж, — пошутила Екатерина, — Жолудева возьму свидетелем в ЗАГС.

— Хорошая идея, — мечтательно протянула та, прижав руки к груди. — Давно мы на свадьбе не гуляли.

— Хорошо, Светлана Викторовна, я пойду, — засмеялась Екатерина. — Мне ещё к свадьбе готовиться. А подвенечное платье я ещё не купила.

— Успеете, дорогая, — Вяземская взяла её под руку, повела к выходу. — Я вам помогу с выбором. Главное, что жених есть. Остальное — дело наживное.

Луговская звонко рассмеялась — так, что её смех разнёсся по пустеющему коридору, — и зашагала к выходу. Светлана Викторовна, улыбаясь, направилась в палату к Саповой, поправляя на ходу выбившуюся прядь волос.


Екатерина вышла на улицу. Вечерний воздух был свеж, напоён запахом листвы и скошенной травы. Она подошла к ограждению и замерла.

У ворот стоял автомобиль. Белый, огромный, сверкающий в лучах заходящего солнца. Он казался вырезанным из цельного куска льда — чистый, нетронутый. Она не разбиралась в марках, но сердце, почуяв неладное, забилось чаще.

Заднее окно плавно опустилось.

Екатерина увидела знакомое лицо. Серые глаза смотрели пристально, изучающе, пронзительно. Она была в простом платье в горошек — светлом, лёгком, с кружевным воротничком, — и вдруг почувствовала себя девчонкой, которую застали врасплох.

— Я тебя не узнал, Катя, — сказал Преображенский, не отрывая от неё взгляда. — Ты в этом платье, как студентка второго курса.

Она смутилась, опустила голову.

— Я тебя ждал...

— Как вы узнали, где я работаю? — перебила она, поднимая взгляд.

— Я думал, мы уже на «ты», — ответил он, и в глазах его сверкнули искры. — Я всегда добиваюсь поставленных целей. Узнать, где ты работаешь и живёшь, не составило труда.

— Что ты хочешь от меня, Владимир? — спросила она прямо, глядя в упор.

— Я поставил цель, чтобы ты стала моей женой, — ответил он спокойно, без тени улыбки.

Она вскинула брови, удивлённо, но не испуганно.

— А сейчас я просто хочу тебя подвезти.

— Нет, спасибо, — тихо ответила она.

— Боишься меня?

— Я ничего не боюсь, — ответила с вызовом, и глаза её сверкнули. — Никого и ничего.

— Тогда садись, — он чуть усмехнулся. — Если ты смелая. Или это просто слова?

Луговская метнула на него взгляд — в нём смешались злость и гордость. Она села в автомобиль. Салон оказался бело-чёрным — контрастным, строгим, безупречным. Кожа пахла дороговизной и холодом. Она огляделась.

— Очень красиво, — сказала негромко.

Преображенский улыбнулся краешком губ.

Водитель в чёрном костюме, с непроницаемым лицом, коротко кивнул:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — ответила Екатерина, глядя ему в глаза спокойно и ровно.

— Куда, босс? — спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида.

— Андрей, отвези нас в моё любимое место, — ответил Владимир и отвернулся к окну.

Автомобиль плавно тронулся. За стеклом замелькали сосны.

— Понравилась машина? — спросил он вдруг, не глядя на неё. — Она твоя.

Он улыбнулся. Но улыбка была недоброй, испытывающей. Его серые глаза сузились, в них застыл холод. Он ждал. Боялся, что она скажет «спасибо», что засияет, что начнёт нахваливать подарок. Он боялся разочароваться в ней.

— Нет, — ответила Екатерина, поворачиваясь к нему. — Я не приму твой подарок.

Она сказала это спокойно, даже буднично, как будто речь шла о чашке кофе, а не о роскошном автомобиле.

Преображенский замер. Улыбка сползла с его лица. Напряжение, которое держало его последние минуты, отпустило. В его серых глазах больше не было холода.

— Почему? — спросил он, и в голосе его было любопытство. И облегчение.

— Если я захочу автомобиль, я сама его куплю, — ответила она гордо, вздёрнув подбородок. — Хотя это не мой транспорт. Я предпочитаю велосипед.

Он смотрел на неё с восхищением — так, что у неё защемило в груди.

— Ты прямолинейная и честная, — сказал он, и голос его дрогнул. — Таких я ещё не встречал.

Лёгкий румянец покрыл её щёки. Она отвернулась к окну, прикусила губу.

— Мой брат учил меня водить на старых «Жигулях», — пояснила она, и в голосе её зазвучали тёплые нотки. — После учёбы сказал: «Лучше к рулю не приближайся».

Преображенский не сдержал тёплой улыбки. Неожиданной для него самого.

Водитель поглядывал в зеркало — и тоже был удивлён.


Они подъехали к крыльцу. Андрей вышел, открыл багажник, достал коляску. Помог Владимиру пересесть. Он смущался — руки слегка дрожали, он не смотрел на спутницу, пока пересаживался. Екатерина не смотрела на него — отвернулась, делая вид, что рассматривает резьбу на крыльце.

Ресторан стоял в живописном месте, за городом. Повсюду — молодые берёзки, зелёная трава, тишина. Само здание было рубленым из тёмного дерева, с резными наличниками и крышей, покрытой дранкой. Над входом висела деревянная табличка с эрзянским орнаментом — солнце, конь, древо жизни. Внутри пахло деревом, травами и чем-то сдобным, домашним. Стены украшали расшитые полотенца, глиняные кувшины — пари, которые в старину эрзянские девушки наполняли своим приданым, готовясь к свадьбе.

Администратор — мужчина в расшитой рубахе — встретил их с приветливой улыбкой:

— Шумбрат! (Здравствуйте!) Проходите, гости дорогие. — И, слегка поклонившись, добавил: — Васельге (Добро пожаловать).

Он проводил их на террасу, к столику, который стоял под открытым небом, с видом на берёзовую рощу. На деревянном столе, покрытом вышитой скатертью, стояли свечи в глиняных плошках. Рядом лежал берёзовый веник, перевязанный лентой, как украшение.

— Никогда здесь не была, — сказала она, присаживаясь. — Ты любишь красивое. Значит, душа у тебя живая.

Преображенский взял её за руку. Она сжала пальцы в кулак. Он не убрал.

Официант в белоснежной льняной рубахе принёс меню и сказал:

— Шумбрат!

— Шумбрат, — ответила Екатерина по-эрзянски, легко и естественно, как будто всегда так делала.

Официант просиял, быстро закивал, принимая заказ.

— Когда будете готовы, нажмите на кнопку, — сказал он и бесшумно удалился.

— Выбирай, Катюша, что хочешь.

Она открыла меню, полистала, хмыкнула и, усмехнувшись, сказала:

— Сегодня шикуем.

Преображенский улыбнулся краешком губ, но не ответил — ждал.

— Ладно, — вздохнула она, закрывая меню, — буду заказывать как врач на свою зарплату.

— Это как? — не понял он.

— Скромно, но с королевским аппетитом. — Она откинулась на спинку стула. — Я буду только кофе.

Владимир смотрел на неё несколько секунд, а потом рассмеялся звонко, искренне, от души.

— Кофе вечером? — спросил он.

— Да, он помогает мне уснуть.

Он улыбнулся удивлённо и нежно одновременно.

— Я не голодна.

— Ты уверена?

— Да.

Она покраснела, отвела глаза. Он провёл пальцами по её щеке — легко, едва касаясь, будто боялся спугнуть. Её будто током ударило. Катя дёрнулась, забрала лицо, отвернулась. У него тоже перехватило дыхание. Владимир сжал кулак под столом — впервые в жизни смутился.

— Тогда я сам выберу, — сказал он и хотел позвать официанта.

— Нет, пожалуйста, — она взяла его за руку. — Я буду только кофе.

Он посмотрел на её пальцы, лежащие на его руке, потом в глаза.

— Не стесняйся, Катенька, — сказал он.

Официант подошёл, приготовился записывать.

— Мы будем кофе, — сказал Владимир. — И ещё… — он полистал меню, — возьмите «тувонь сывель максо марто» и позу.

Она вздохнула, но спорить не стала.

— Хорошо, — ответил официант и удалился.

Напряжение в воздухе росло. Небо над ними покрылось миллионами звёзд — чистых, крупных, как будто кто-то рассыпал их специально для них двоих.

Официант принёс кофе: ему — эспрессо, чёрный, горький, ей — латте, в прозрачной чашке, с молочной пенкой и щепоткой корицы. Потом — «тувонь сывель максо марто»: румяная, сочная свинина с печенью, запечённая в горшочке с пряностями. И два высоких стакана с позой — тёмно-коричневым, почти чёрным напитком, который пах хлебом, хмелем и чем-то далёким, деревенским, забытым.

— Вадрясто ярсамс! (Приятного аппетита!) — сказал официант.

— Сукпря! (Спасибо) — ответила Катя.

Официант мило улыбнулся и ушёл.

— Катя, ты знаешь эрзянский? — спросил Преображенский, слегка удивившись.

— Изучаю, мне этот язык очень нравится.

— Ты молодец! Попробуй, — он пододвинул тарелку ближе. — И позу. Это наш мордовский напиток.

Она отрезала маленький кусочек мяса, откусила.

— Вкусно, — сказала искренне.

Потом осторожно отпила из стакана. Поза оказалась терпкой, чуть сладковатой, с лёгкой хмельной горчинкой.

— Необычно, — она поставила стакан. — Но приятно.

Они ели молча, иногда поднимая глаза друг на друга.

— Такое со мной впервые, — прервал тишину он.

— Ты о чём? — спросила она.

— Я не знаю, как объяснить. Я… наверное, влип.

— Куда влип? — не поняла она.

Преображенский поднял на неё взгляд. И до неё дошло.

— Ты путаешь чувство с благодарностью, — ответила Катя, взяв себя в руки. — Это пройдёт.

— Нет, — сказал Владимир сквозь зубы. — Мне незнакомо чувство благодарности. Я плохой человек. Тебе лучше со мной не связываться. Ещё и несчастный инвалид. Отбросок общества.

Она удивилась. Положила свою маленькую ладонь на его большую, погладила пальцы.

— Не говори так. Ты хороший человек.

— Снова жалеешь меня? — он убрал руку, но не резко, а осторожно, будто боялся сделать больно. — Я заслужил эту коляску. Потому что много подлости успел сделать.

— Никогда не поздно всё исправить, — сказала она. — Пока мы живы, у нас есть шанс прожить жизнь достойно.

Катя взяла его ладонь, поднесла к губам и нежно поцеловала.

Преображенский замер. Смотрел на неё так, будто увидел чудо.

— Катенька, — сказал он, и в голосе его были растерянность и благоговение. — Ты хорошая.

Он смотрел на неё открыто, без маски.

— Ты не считаешь меня уродом? Почему? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— У тебя добрая душа. И редкие серые глаза. А глаза — зеркало души.

— Ты не боишься, что я в коляске? Врачи говорят, я навечно прикован.

— Врачи — не боги. Они не могут всё предсказать. Главное — верить. Вера без мечты сухая, а мечта без веры пустая.

Владимир улыбнулся — не уголком губ, а по-настоящему, открыто.

— Ты ещё и мудрая, — сказал он. — Я тебе уже говорил. И повторюсь: я тебя не отпущу.

— В башне меня закроешь? — пошутила Катя.

— Если понадобится, закрою, — он сжал её руку крепко, уверенно. — И никому не отдам. Ты мой человек.

Их пальцы сплелись. Над ними горели звёзды, купаясь в ночном небе.